На следующее утро Лиза успокоилась. Но не реагировала по-прежнему ни на что, даже на мой голос. Если судить по ее глазам, она и ничего не видела. Голова ее непроизвольно совершала повторяющиеся дергающиеся движения из стороны в сторону, и так же совершенно непроизвольно дергалась вверх-вниз все время одна из ее ног. Мне даже захотелось положить на нее что-нибудь тяжелое.
Знаете, как это страшно – когда твой ребенок, умненький, талантливый, музыкальный, говорящий на 3 языках – вдруг не реагирует на свое имя, смотрит на тебя невидящими мутными глазами и бессмысленно улыбается?
Я смотрела на Лизу, а перед глазами моими вставали последние ее фотографии, сделанные до болезни: на пляже в Катвейке на день рождения, когда она, веселая оттого, что мама снова рядом, плескалась в морских волнах и ела мороженое; в доме у той моей подруги, где мы остановились, когда Сонни выгнал нас из дому, где Лиза позировала мне в разных хозяйкиных шляпах и нарядах, как настоящая актриса – буквально за несколько часов до того, как мы оказались в мужеубежище. На них Лиза была так хороша, что помнится, когда я их увидела, то сразу непроизвольно подумала: «Эх, до чего же хороша наша девчонка! Как бы не сглазить!» Вот и сглазили…
Я никогда еще не видела раньше вживую людей с повреждением головного мозга и не знала в деталях, что произошло с Лизой, но вот это – то, что с ней почему-то вдруг невозможно стало больше общаться, вступать в контакт – было самым ужасным. По-моему, лучше быть парализованным, но в здравом уме и иметь возможность выразить свои мысли. Впрочем, ходить она тогда тоже не могла.
Через пару дней Лизу повезли на другой этаж, где над ней долго колдовали врачи, облепившие ее голову электродами и пытавшиеся вызвать у нее различные реакции.
А на следующий день после этого меня вызвал к себе врач. Нет, не тот, не сердобольный, а молодой, хладнокровный. Он предложил мне сесть и с ходу в карьер заявил мне, что мозг Лизы на каком-то этапе того приступа судорог (первого? или второго?) подвергся гипоксии – кислородному голоданию, и что это привело к отмиранию клеток коры ее головного мозга.
Я слушала его будто в дурном сне. Почему-то всегда были две вещи в сфере здоровья, которых я боялась больше всего – и это была именно одна из них. Но я не оставляла надежды:
– Доктор, она ведь еще маленькая, мозг ее еще развивается…
– Нет, -сказал он со своей дебильной голландской прямотой, – эти клетки уже никогда не восстановятся.
– Вы хотите сказать, что она навсегда останется такой, как сейчас: слепой, немой, не будет ходить?
Он молча кивнул. И уставился на меня в упор так, словно изучал мою реакцию с целью написания потом о ней докторской диссертации на тему «Эмоции матери при сообщении ей непоправимой новости о состоянии здоровья ее ребенка». Я возненавидела этого доктора – не за то, что он говорил, а за то, как. И за этот его акулий неморгающий взгляд.
Слезы сами просились на глаза, но силой воли я все-таки поймала их в самый последний момент, когда они уже нависали под веками. Не доставлю ему такого удовольствия!
– Это мы еще посмотрим!- сказала я ему. Без возмущения – просто с верой в свою правоту. Не может, ну не может быть на свете такой несправедливости! Будем бороться!
И знаете что? После того, что случилось с Лизой, все страхи мои померкли. Стало ясно, что в жизни по-настоящему страшно, а что – не стоящая выеденного яйца ерунда. И еще я превратилась в то, что по-английски называется «reckless» – из в общем-то почти трусихи превратилась в безрассудно, бесшабашно рискующую, если это надо для дела.
А еще я поняла: жизнь так коротка, что нельзя в ней ничего откладывать на завтра, что надо стремиться как можно больше в ней успеть!
****
…Кристоф проснулся глубокой ночью от того, что запищал телефон. Пришло сообщение. Он спросонья подпрыгнул и посмотрел на часы. 4 часа утра! И кому это не спится в такое время? И тут же вспомнил все, что было накануне…
Ну, так и есть : сообщение было от Евгении. "Не используй против меня то, о чем я тебе сказала. Пожалуйста" – он прочитал это и почувствовал её отчаяние.
За несколько дней до вчерашнего разговора она поделилась с ним тем, что скоро уходит в декрет. Кристоф чуть не провалился сквозь землю и начал бормотать что-то вроде: "Так ты, наверно, хотела бы отдохнуть годик?" – на что она с удивлением, как на какого-нибудь недотепу, посмотрела на него: "Я не могу себе этого позволить. Я должна учитывать финансовое положение…" Оплачиваемый отпуск – как до, так и после, в совокупности – в Британии в таких случаях составлял всего oкoлo 20 недель…
Естественно, Кристоф в панике тут же позвонил мистеру Беннету, своему начальнику в Англии: с таким в своей карьере он ещё не сталкивался и хотел узнать, как обстоит дела с трудовым законодательством в этой стране в подобных случаях.
