Я тоже не выбирала. Судьба прибила меня к Кирану Кассиди как штормовой ветер прибивает к берегу чудом не перевернувшуюся во время девятого вала лодку. Он просто оказался в нужное время в нужном месте. И так как было нужно себя повел… Мне повезло с тем, кто стал отцом моих детей. В практических терминах. Киран напоминал мне большой и надежный спасательный круг. Именно такую роль он сыграл в моей жизни. Когда ты чувствовала, что тонешь, достаточно было только обвить руки вокруг его длинной шеи и закрыть глаза…
Помните, я говорила вам, что семейные пары в современной России по большей части напоминают мне двух зацепившихся друг за друга просто чтобы выжить людей? Они вместе не обязательно по большой любви, они давно уже не равноправные партнеры, шагающие вместе по жизни, будучи преисполненнми чувства собственного достоинства и уверенности в будущем, как это зачастую было в советские годы – нет, сегодня они даже по улице идут, держась за руки с таким видом, словно боятся их отпустить. Словно если они сделают это, ветер тут же подхватит их и унесет в разные стороны, как воздушные шарики. The unfamous “wind of changes”, так прославляемый «Скорпионс». Эта песня для советского человека сегодня звучит как издевательство высшей пробы.
И уж тем более эти пары у нас сегодня – не соратники, стремящиеся вместе изменить мир к лучшему. «Не до жиру – быть бы живу!»- написано на их лицах. А ведь я всю жизнь искала себе соратника. И Ойшин пробудил было во мне иллюзию, что я наконец-то его нашла…
Никогда не думала, что я сама окажусь составной частью подобной пары. Потому что только именно это мы с Кираном и пытались сделать – выжить. Ведь вместе это сделать легче, чем поодиночке.
Я долго не считала его своей парой, даже уже ожидая от него детей. Во-первых, из-за того, что не хотела обременять его своими заботами- как я и вообще никого не хотела ими обременять. Но он как-то совершенно естественно и непринужденно взял их частично на себя, не навязывая мне при этом своего образа жизни или своих решений, как то делал Сонни.
Во-вторых, наверно, потому, что мы больше были друзьями, чем страстными влюбленными. Maatjes, как говорят голландцы. Я могла говорить с ним открыто о чем угодно – наверно, даже о своих чувствах к другому человеку, – и он бы не обиделся и понял. Но, конечно, я не говорила о таких вещах – потому что Киран стал мне по-своему очень дорог, и я ни за что не хотела оскорбить его и его чувства. Я подозревала, что где-то в глубине души у него тоже скрывается безответная любовь, но не ворошила эту его душу. Вместо этого мы вместе выполняли свои семейные обязанности, вместе переживали, вместе смеялись и радовались, поддерживая и подменяя друг друга, когда у кого-то одного иссякали силы.
Я никогда ни на чем не настаивала, ничего не требовала от него. Он сам впрягся в семейную упряжку, со всей присущей Тельцу усердностью. Киран был ярко выраженный трудоголик: он не минуты не мог сидеть на месте спокойно, разве что когда курил. Когда в доме не оставалось несделанных мужских дел, он переходил на женские: пылесосил, протирал окна, мыл посуду, готовил. Если обед был уже готов, он готовил его впрок, на следующий день. Это, конечно, была тоже своего рода ненормальность, но намного более полезная, чем мои бесконечные покупки книг и прочих вещей. Кирана совершенно не пугало состояние Лизы, он видел в ней просто нормального, полноценного человека, заслуживающего уважение. Он безо всякой натяжки в голосе всегда говорил, что детей у нас трое.
После рабочего дня в комнете Кирана пахло совершенно так же, как в свое время – на кухне от моего дедушки после прополки им картофеля на огороде и рубки дров. И это делало его еще более родным. У него были большие, добрые карие с зеленцой глаза за толстыми стеклами очков и длинный нос с горбинкой. Ростом он не по-ирландски напоминал Михалковского дядю Степу. А еще у него было совершенно искрометное, саркастическое чувство юмора, с которым он никому не давал спуску. Тем, кто любил овощные салаты, например, он говорил задумчиво:
– Смотрю вот на тебя и думаю… интересно, а кто за тобой клетку будет чистить?…
Он не принимал на дух ничего нового, неизвестного, как и большинство северных ирландцев. Он не пробовал незнакомой еды и не слушал незнакомой музыки. Годами он ел, пил и смотрел по телевизору одно и то же. Как он не побоялся при этом связаться со мной, навсегда осталось для меня загадкой.
Было совершенно очевидно, что он не ищет для дома хозяйку: со многими хозяйственными делами он, к стыду моему, справлялся намного лучше меня. Больше того: семейный быт был для него, закоренелого холостяка, большим потрясением всего привычного ему образа жизни. Но он никогда ни на что не жаловался, даже когда сам почти падал от усталости. Не был он чрезмерно озабочен и физической стороной семейных отношений: к моей радости, у него не было ни одной из тех нездоровых фантазий, что так бесплодно мучали Дермота. В этой сфере он, как и с пищей, не экспериментировал. В здоровом теле – здоровый дух. Wat een opluchting !
