Марию провожал весь карьер. Девушки плакали навзрыд. Я встала, пошла к бачку с водой, отмыла руки от крови и подумала: а мне почему-то не страшно. Осмотрела одежду, смыла с нее пятнышко крови и в изнеможении опустилась на лавку. Внутри была какая-то пустота и оцепенение, трудно было ворочать языком.
После отъезда «скорой» задуло. С бешеной силой ветер бился в дверь балка, где засели перепуганные, все еще всхлипывавшие девушки. Работать никто не мог, и мастер оставил нас в покое. Обратно шли в темноте зимнего вечера, подгоняемые в спину сильными порывами ветра.
В бараке я умылась, поужинала и легла спать. Снаружи бесновалась пурга, завывала в трубе и колотилась в стены барака, словно справляла тризну по безвинно погибшей девушке с далекой солнечной Украины.
Мария скончалась через три дня, так и не придя в сознание. У нее были трещины в основании черепа.
Через много лет, вспоминая эту историю, я пыталась осмыслить свое состояние. Правда, крови я не боялась ни тогда, ни позже. Но сейчас, через пространство и время, смерть Марии представлялась мне ужасной, и я не могла понять, почему тогда не испытала потрясения. Видно, причиной было непосильная, изматывающая работа в карьере. Нагромождение физических и моральных тягот, постоянная подавленность из-за унижения, несправедливости и невозможности выкарабкаться из всего этого сделали меня равнодушной к разыгравшейся на глазах трагедии. Девушки с Западной Украины оказались выносливее и сильнее меня, горожанки. Кроме того, им не пришлось так долго голодать, как мне, почти все они получали полновесные посылки. И поэтому у них оставалось больше сил для того, чтобы радоваться жизни, петь песни и ощущать горе всерьез. У меня на эмоции сил попросту не хватало. Было только мучительное желание отдохнуть. Садясь около окровавленной Марии, я краем сознания подумала: «Посижу возле нее, и день получится легким, немного отдохну». И это желание было сильнее сочувствия к умирающей девушке.
Среди заключенных большого общего лагеря ИТЛ были бытовички, у которых уголовная статья сочеталась с политической: им было предписано отбывать срок в особых лагерях. Их было немного, погоды они не делали, потому что политических было гораздо больше, но иногда «возникали» и портили настроение своими выходками.
Однажды в бане каторжанкам довелось мыться после партии женщин из общего лагеря. Со мной рядом мылась небольшого роста, слабенькая Марийка из Коломыи. Ее мучили сильные радикулитные боли в спине — ей сделали в больнице пункцию, но неудачно, и она еле передвигалась. Девчата помогли ей вымыться, вывели в раздевалку, посадили на скамейку и вернулись постирать.
Когда я вышла в раздевалку, Марийка сидела одна, полуодетая. Напротив, забравшись на лавку с ногами, сидела, растопырив колени, хулиганистая бытовичка Надька. Она была приметной, красивой и наглой, благодаря ее веселому нраву все относились к ней снисходительно. В общем лагере было легче жить, чем в зоне каторжанок. Там выводили на работу очень редко, да и то на легкие объекты. Можно было и не работать — это не считалось нарушением. И Надька не работала.
Сейчас она сидела на лавке и пела с надрывом: «Ах вы кони мои вороные, черновороны кони мои», широко разевая рот и сверкая золотой фиксой. Закончила петь, закрыла рот, уставилась на Марийку и вдруг заорала:
— Ты, ..., а ну ... отсюда! Чего расселась! Весь вид портишь, дохлятина. Я кому сказала! — спустила ноги на пол и замахнулась на больную Марийку, испуганно таращившую на нее глаза и втянувшую голову в плечи.
Меня всегда яростно возмущало бессмысленное насилие. А здесь еще сработало чувство «наших бьют!». Все тело у меня напряглось от негодования, и я встала перед Надькой. Кулаки непроизвольно сжались, и, совершенно не думая о том, что Надька значительно сильнее, я медленно и злобно произнесла:
— Ты, морда, прекрати! Не тронь девку, не то надраю тебе морду, будешь пятый угол искать и радоваться! А ну брысь отсюда, стерва!
В это время открылась дверь бани, начали выходить распаренные девчата. Они ничего не поняли, только удивились тому, как Надька, стремительно сунув голые ноги в валенки, пулей вылетела полуодетая из раздевалки на мороз. Я расхохоталась. Бедная перепуганная Марийка, путая русские и украинские слова, дрожащим голосом благодарила меня. Я оделась и ушла, с трудом сдерживая нервную дрожь, и по пути к двери слышала, как Марийка сбивчивой гуцульской скороговоркой рассказывала своим землячком о случившемся.
Похоже было, что Надька признало мою силу, потому что при встречах проходила мимо молча, словно между нами ничего не произошло.
Мастер сидел на лавочке возле конторы, щурился на весеннее яркое солнце и, шевеля усами, перегонял из угла в угол тонкогубого рта изжеванную папиросу. Я шла мимо к инструменталке менять лопату.
— Слушай, ты не знаешь, кто умеет плакаты писать? — вдруг спросил мастер.
— Какие плакаты?
— Да вот, наглядную агитацию. Начальство приказало. Может, ты возьмешься? Сумеешь?
Я на мгновение задумалась, а потом согласилась.
