Часть из отобранных зданий была использована для учреждений и складов, другая часть (причем даже старинных московских монастырей с долгой известной историей) – отдана под устройство коммунальных квартир. Многие церковные строения были превращены в скопище маленьких комнаток, где в тесноте ютились люди, а вещи приходилось сваливать у стен либо класть на самодельные полки. Никакие большие шкафы и кровати, комоды и другая громоздкая мебель в такие каморки не влезала, поэтому интерьер был простым, незамысловатым и бедным. В некоторых коммунальных квартирах из-за их несоответствия первоначальному назначению и техническим возможностям помещения были проблемы как с туалетами, так и умывальниками и ванными, которые прежде были вовсе там не предусмотрены.
Так, в кельях Рождественского монастыря, основанного в 1386 году, были устроены коммунальные квартиры. Со временем все ветшало (деревянные полы и прочее), но одно время, по воспоминаниям очевидцев, жильцы этих коммуналок были счастливыми обладателями небольших собственных огородиков, которые находились за бывшими кельями и монастырской стеной. А вот мыться жильцам приходилось ходить в Сандуновские бани, которые тогда не были еще элитными и дорогими.
Попыток вооруженных противостояний «захватчикам» было мало – бывшие офицеры, не ставшие сотрудничать с большевиками, большей частью уехали, дельцы старались вывезти ценности и сами уехать за границу, тем более что оставаться было опасно. Поэтому вместо вооруженных конфликтов с представителями тех самых делегаций – комиссий по уплотнению – те «бывшие», у которых еще имелись «ценные средства убеждения», делали попытки кулуарно решить вопрос своего «неуплотнения» с ответственными хваткими и жадными товарищами.
Некоторые специалисты надеялись на свою незаменимость, как профессор Преображенский в знаменитом «Собачьем сердце» Михаила Булгакова. Его весьма своеобразные медицинские услуги действительно могли быть востребованы на первых порах.
Хуже было творческой интеллигенции, которой приходилось доказывать свою новую советскую идейность представителям властей. Пару таких эпизодов с безжалостным сарказмом очевидца описала Зинаида Гиппиус в своих «Дневниках»:
«1919 год, 8 сентября. Петроград.
Всеобщая погоня за дровами, пайками, прошениями о невселении в квартиры, извороты с фунтом керосина и т. д. Блок, говорят (лично я с ним не сообщаюсь), даже болен от страха, что к нему в кабинет вселят красноармейцев. Жаль, если не вселят. Ему бы следовало их целых „12“. Ведь это же, по его поэме, 12 апостолов, и впереди них „в венке из роз идет Христос“!
X. вывернулся. Получил вагон дров и устраивает с Горьким „Дом искусств“. Вот. д.а писателя (первоклассные, из непримиримых) в приемной комиссариата Нар. просвещения. Комиссар К. – любезен. Обещает: „Мы вам дадим дрова; кладбищенские; мы березы с могил вырубаем – хорошие березы“. (А возможно, что и кресты, кстати, вырубят. Дерево даже суше, а на что же кресты?)
К И.И. тоже „вселяют“. Ему надо защитить свой кабинет. Бросился он в новую „комиссию по вселению“. Рассказывает: „Видал, кажется, Совдепы всякие, но таких архаровцев не видал! Рыжие, всклокоченные, председатель с неизвестным акцентом, у одного на носу волчанка, баба в награбленной одежде… ‘Мы – шестерка!’, а всех 12 сидит“.
Самого Кокко (начальник по вселению, национальность таинственна) – нету. „Что? Кабинет? Какой кабинет? Какой ученый? Что-то не слыхали. Книги пишете? А в ‘Правде’ не пишете? Верно с буржуями возитесь. Нечего, нечего! Вот мы вам пришлем товарищей исследовать, какой такой рентген, какой такой ученый!“
Бедный И.И. кубарем отт. д. выкатился. Ждет теперь „товарищей“ – исследователей».
Поэтому для того, чтобы избежать жилищного «уплотнения», большинству поэтов и писателей, актеров и исполнителей приходилось наглядно демонстрировать в своем творчестве «новую идейность» и одновременно искать знакомых и сочувствующих себе среди представителей новой власти.
Ставшим же «привилегированными гражданами» представителями властей выдавались специальные охранные грамоты – «окончательные бумаги», которые позволяли им сберечь не только жилище, но и то, что в нем находится, – например, свою библиотеку и личные архивы.
Часто получение или не получение этого документа совсем не зависело от заслуг и талантов человека: одному повезло, другому нет. Так, этот. д.кумент был выдан Максимилиану Волошину, а Михаил Булгаков не получил и поэтому обитал в коммунальной квартире № 50 по Большой Садовой, дом 10, где помимо писателя и его жены проживало еще 16 человек.
В 1921 году в столице непригодными для проживания признаны более трети – 37 % домов! Причиной такого состояния был в основном бытовой вандализм новых жильцов, которые в бывших особняках и доходных домах разбирали полы, разрушали водопровод и канализацию, совершенно не заботились о жилых помещениях, потому что это «было не ихнее…»
