«Стоя, нагнув слегка голову, касаясь рукой стола, Керенский среди непомерного молчания начинает говорить хриплым, возвышенным до государственной надменности голосом, который то переходит в ярость, то падает до шепота. Мысли его построены торжественным и древним языком законов.
– По поручению временного правительства объявляю государственное совещание, созванное верховной властью государства российского, открытым под моим председательством как главы временного правительства.
Лицо его бледно, припухло у губ и рта и страшно. Точно в этом страшном лице вся сила, вся ярость, вся мука, всё бессилие государства российского.
– Великая вера в разум и совесть народа русского и руководит временным правительством, в своем составе меняющемся, но в своих основных задачах остающимся неизменным, с момента низвержения старой деспотической власти и до учредительного собрания почитающим себя единственным вместилищем суверенных прав народа русского. Пусть знает каждый и пусть знают все, кто уже раз пытался поднять вооруженную руку на власть народную, пусть знают все, что эти попытки будут прекращены железом и кровью…
В конце своей двухчасовой речи Керенский сказал, что превыше вожделений и партий, превыше классов и народностей да будут единая всем родина и единая у всех воля к жертвам, обороне и порядку…
За три дня государственного совещания для всех стало ясно, что этот единственный путь жертв, обороны и порядка – для всех, левых и правых, рабочих, крестьян, промышленников. В этом, быть может, и сущность, и всё практическое значение совещания. Вчерашние враги, раздиравшие ризу на тридцать клочков, подозревавшие друг друга в тридцати сребрениках, увидели, что все они – только бедные дети бедной страны.
И впервые за шесть месяцев революции громко кто-то крикнул (правда, под конец всех приветствий): “Да здравствует Россия!”. И этот странный возглас (Россия просто, Россия по существу) был покрыт рукоплесканиями правых и левых…
А последнее слово председателя таинственно и невзначай осветило на мгновение наше
И если мы предаем и бежим с полей битв, если мы харкаем и лаемся, когда нужно творить и геройски умирать, и если буйство и дикость, и зверство, и, что всего хуже, самодовольное, зловонное, смердяковское хамство еще бродит в нашей крови, то всё же есть у нас великий дух, один человек уздой не железной вздергивает на эту высоту брыкающуюся, недовольную, недоуменную Россию.
Страшно и чудесно».
