«Теперь – о моем письме в “Накануне”. Видишь ли, Андрей: когда-нибудь настанет век, когда мы будем жить в прекрасных городах, общаться с прекрасными людьми, с природой, со звездами, писать прекрасные рассказы. Очень хорошо. Но раньше, чем дожить до этого века, нужно перестать быть парием, презренной сволочью, каковыми мы, русские, являлись до сей поры в этом мире. Но перестать быть сволочью можно, только почувствовав себя частицей – единого, огромного, сильного и творящего добро. Таковое есть – отечество. Вот тут-то и начинается трагедия, в особенности с последним, т. е. – с творящим добро.
Мое отечество пережило страшнейшую из революций, известных в истории. Могу я принять отечество без революции? Могу я женщину, родившую дюжину детей, уверять в том, что она – девственница?
Но ведь этим занимается одна часть нашей эмиграции: – дети не твои, подкидыши, ты отроковица. Другая часть эмиграции занимается тем, что считает отечество – лахудрой, последней б…ю. Одни – маниловцы, другие – смердяковцы. Наконец, третьи – совсем чудаки: они говорят: “революция была, но в октябре 17-го кончилась, дальше идет не революция”. Т. е. с октября по сей день, за годы, когда были разбиты и уничтожены белые армии, выгнаны поляки из Украины, англичане с Кавказа и из Архангельска, когда пропагандой на Западе была предотвращена интервенция, когда мужики получили землю и устроились на ней, когда вся русская жизнь была вывернута, как тулуп, на изнанку, – за эти пять лет, оказывается, в России происходила не революция, а что-то другое. Тогда, во-первых, я не понимаю – что такое революция, во-вторых – я думаю, что революция и есть, именно, это “что-то другое”.
Революцию я должен принять со всею мерзостью и ужасами. Это трудно, очень. Но ведь те, кто делали революцию, – интеллигенты, рабочие, крестьяне, солдаты, красные, зеленые, белые, перебежчики, разбойники – все составляют мое отечество. Ведь особого, “отечественного” народа, помимо, – не творившего всего этого выворачивания России наизнанку, – нет. Я же отечества кровный сын, и если я фактически не участвовал в делах, то мысленно и чувственно – совершал дела нелегкие, и отделять себя, – выгораживать, – быть чистеньким – у меня нет основания.
В принятии революции нет оправдания ее, ни порицания ее, – нет морального начала, как нет морального начала в том, чтобы стащить свою лодку с песка и поплыть по реке. Я думаю, что, вообще, рассматривание революции как начала морального, в особенности романтизирование ее – есть ложь и зло, так же как – ложь и зло восхищаться войной и воспевать ее. Война и революция – неизбежность…
Есть люди, принимающие русскую революцию без большевиков, – это четвертая категория чудаков… революция и большевики неотделимы. Если я прилепляюсь к отечеству, принимаю революцию, – я сознаю, что большевики сейчас – единственные, кто вытаскивает российскую телегу из оврага, куда завезли ее красные кони. Удастся вытащить? Не знаю. Но знаю, что делать нужно мне: завязло ведь мое отечество.
В эмиграции думают по-другому: “Не вытащишь, сукин сын, лопнешь”. И ждут, когда большевик лопнет…
Русские эмигранты (полит<ические> деятели) ведут себя как предатели и лакеи… И главная сила России сейчас в том (в России этого не чувствуют, кажется), что Россия прошла через огонь революции, у России горячее дыхание. Это можно почувствовать, лишь сидя здесь, на Западе, где не было потрясения революции…
Так вот, в общих чертах, причины, заставившие меня написать письмо в “Накануне”. Я отрезаю себя от эмиграции. Эмиграция ругает меня с остервенением: я ее предал. Но меня ругают и в России: я нарушил давнишнюю традицию интеллигенции – будировать правительство. Но эту роскошь я не могу себе позволить, покуда отечество на самом краю бездны…
Но – я написал, что долг каждого русского всеми силами помочь отечеству, когда отечество погибает… Просто, кажется, даже банально. И вот я – сукин сын и черный негодяй. С удовольствием все эти, и еще более крепкие, эпитеты принимаю.
Пишу тебе, Андрей, так подробно потому, что я знаю – многие в Москве, кого я люблю и уважаю, не понимают меня, моих мыслей, моих чувств».
