Лотар склонился над духовкой и стал вытаскивать все лишнее. Сковородки одна за другой посыпались на пол. Потом взял со стола утку и проверил, влезает ли она в духовку.
— С ума сошел? Что ты делаешь? Она ведь живая!
— Все живое, пока не попадет в печь.
Болек подошел к Лотару и отпихнул его от духовки. Пока Лотар размахивал руками, пытаясь удержать равновесие, он выхватил у него утку и понес ее в комнату так осторожно, словно это русская хрустальная ваза. Утка с любопытством рассматривала Болека.
Лотар поднялся и топнул ногой:
— Ты видел? Он украл мою утку! Не выношу, когда у меня что-нибудь крадут.
Он помчался за Болеком. Я пошел за ними, готовый в любую минуту вмешаться.
В комнате нашим глазам предстало весьма любопытное зрелище. Болек сидел на диване и кормил утку булочкой, оставшейся после визита фрау Симачек.
Лотар встал рядом с Болеком и сказал:
— Вальди, посмотри. Ну кто здесь сумасшедший? Кто же кормит свой собственный ужин? Да еще к тому же моей булочкой.
Болек нежно посмотрел на довольную утку и промурлыкал:
— Не слушай его. Ешь. Булочку этот псих украл, как и тебя. Когда-нибудь его поджарят на электрическом стуле именно таким образом, как он собирался зажарить тебя.
Больше всего Лотару хотелось вмазать Болеку, если бы, конечно, тот был раза в два поменьше. В отчаянии он посмотрел на меня.
— Вальди, — простонал он. — Ты же все знаешь. Я не могу допустить, чтобы меня уделали два раза подряд.
Тихим голосом я сказал Болеку:
— Болек, отпусти утку. Поверь, это будет лучше для нас всех.
— Посмотри, как ей нравится булочка. Ничуть не меньше, чем фрау Симачек.
— Отпусти ее.
Болек посмотрел на меня. Он совершенно не понимал, с чего это я встал на сторону Лотара. Но почувствовал, что атмосфера накаляется. Он снова повернулся к утке и погладил ее по головке:
— Ну тебе решать. Хочешь домой? Да? Правда? Ну и ладно. Вам повезло. Она хочет домой.
Он встал и подошел к окну. Снова погладил утку по головке и выпустил ее в ночь. В первый момент утка настолько обалдела, что забыла про крылья. Потом, правда, вспомнила, сделала пару кругов над нашим двором и исчезла за крышами.
В комнате стало тихо, как в могиле. Мы смотрели друг на друга. У Лотара в руке все еще была сковорода. Заметив это, он пошел на кухню и поставил ее на место, в духовку. Потом мы услышали, как дверца закрылась. Болек сел на диван и уставился в выключенный телевизор. Я оперся о подоконник и смотрел в ту сторону, куда улетела утка.
Потом услышал, как на пару этажей ниже кто-то заговорил. Я узнал голос герра Плачуты, говорившего супруге:
— Герлинда, только что из квартиры поляков вылетело что-то большое. Но на землю не упало, а взлетело вверх.
— Вот как? Ладно, завтра с самого утра сообщим об этом фрау Симачек.
В ту ночь мы никак не могли уснуть. Лотар долго не возвращался с прогулки, а Болек беспокойно ворочался в кровати.
— Вальди, ты спишь? — прошептал он.
— Нет.
— Знаешь, из-за этой утки я вот о чем вспомнил. Для меня птицы священны. Мальчиком я однажды нашел в поле раненого аиста. Со сломанным крылом. Товарищи улетели на юг без него. Я хотел помочь ему, иначе ему было не пережить зиму. Но он оказался гордым. Как только я пытался подойти к нему слишком близко, он так и норовил долбануть меня клювом. У меня до сих пор есть шрам. Знаешь где?
— У тебя только один шрам. На левой щеке.
— Точно. Я хотел надеть ему на голову мешок. Он оказался проворней. Чуть не выклевал мне глаз. Вскоре выпал снег, но гордости у него меньше не стало. Он не прикасался к еде, которую я приносил. Потом ударили морозы. Температура упала до минус десяти. Всю ночь шел снег. Утром я не сразу нашел его. Он стоял возле проруби. Замерз стоя, и снег окутал его, как мех. Когда я дотронулся до его перьев, они сломались, словно стеклянные. Глаза его смотрели туда, откуда обычно приходил я. Но самое удивительное, крыло было в порядке. Похоже, он выздоровел. Все это и вспомнилось мне, когда Лотар притащил утку, понимаешь?
— Да. Жаль только, что ты не рассказал Лотару.
— Зачем? Он бы не понял.
— Поверь, сегодня он понял бы все.
К утру понедельника, когда должен был вернуться Бернштейн, я окончательно простился с надеждой раздобыть где-нибудь сорок тысяч шиллингов. Мне оставалось лишь радоваться, что хоть новых неприятностей не прибавилось. А то ведь я мог бы, например, сидеть сейчас в тюремной камере и ломать голову, как объяснить родителям, что мое пребывание в Вене затянется на несколько лет. А так я, наверное, вернусь даже немного раньше срока. Я ни секунды не сомневался, что наступил мой последний рабочий день. Ведь как только Бернштейн узнает, что стряслось с его жестянкой, через пять минут я буду уволен. И мог ли я обижаться? История со скинхедами казалась настолько неправдоподобной, что я и сам уже сомневался в ее правдивости.
