— Не в чем мне каяться, начальник! — уверенно и даже с издёвкой ощерился предприниматель, — Показания я уже дал и больше ничего тебе не скажу! И подписывать тоже ничего не буду! Зови конвой, начальник, в камеру пойду!
Пока всё идёт так, как и должно идти. По поведению фигуранта и не скажешь, что шибко умный. Умный без особой на то нужды, своему следаку дерзить не станет.
— В камеру ты еще успеешь, гражданин Романенко! — добродушно успокоил я прелюбодея, — Чего ты в той камере не видел? Я еще раз предлагаю тебе, не лезь ты в бутылку, Иоску, признайся, что бабским шматьём торговал и слово тебе даю, прямо сейчас на свободу выйдешь! Напишешь мне признанку и я сам лично тебя на свободу выведу!
Высказывая нахальному и дурно пахнущему гоацину своё предложение, я ничуть не лукавил. Если гражданин Романенко даст мне сейчас признательные показания, я трижды перекрещусь и выдохну с облегчением. А его отпущу на все четыре стороны. Вот только глядя на провонявшего камерой и немытым телом Иоску, я не только понимал, но и зрительно видел, что сознаваться он не будет. Цыган смотрел мне в глаза, даже не пытаясь скрывать своих чувств. Я бы только за один такой взгляд, которым Иоску сейчас одаривал меня, присудил ему года полтора общего режима. А кроме взгляда была там еще и глумливая ухмылка. Вот же сука!
— Ну что, чавэла, будешь сознаваться? — отбывая номер до конца, протянул я цыгану лист бумаги и авторучку, — Последний раз предлагаю! Потом только тюрьма и никаких условных сроков тебе уже не будет!
— Не п#зди, начальник, не будет мне ничего! — на своëм немытом хлебальнике цыганский купец воспроизвёл еще более безобразную гримасу, — Посижу здесь до вторника, а там ты меня и так выпустишь! И деньги мне все вернёшь! Все до последней копейки!
Ну вот и славно! Свою роль из репертуара театра «Ромэн» Иоску Романенко отыграл, теперь мой черёд!
— Это какие еще деньги⁈ — задавая свой бестактный вопрос о цыганских финансах, достал я из пакета первый патрон и, соразмерившись, без замаха аккуратно кинул его индо-арийцу, сидящему от меня в двух шагах, — Эти? Или вот это и есть твои деньги?
Ограничился я всего тремя желтыми цилиндриками. И на все из них гражданин Романенко отреагировал должным образом. Как почти всегда это делают необученные строевым приёмам советские обыватели. Инстинктивно хватающие посланные им по воздуху неопасные и блестящие предметы. Поскольку латунные штучки, натёртые мной носовым платком, сверкали почти золотом, шансов у алчного цыгана не было ни единого. Схватил он их, как голодная щука по весне хватает жирных мальков. И сдуру, перебирая «маслят», как четки, Иоску удивился вслух. Нимало не стесняясь неуместной в данном случае фамильярности.
— Э, мент, ты чё? Ты совсем умом тронулся, на хрена мне это?
— Извини, рома, ошибка вышла! — опомнился я, запоздало осознав свою оплошность, — Карманы перепутал! А деньги твои, вот они, на месте! — и в подтверждение своих слов достал из правого кармана такой же целлофановый пакет. С разномастными купюрами, перетянутыми в пачках черными аптечными резинками.
— Ты эту ерунду сюда давай, раз такое недоразумение получилось! — спрятав деньги назад в карман, раскрыл я перед хамоватым цыганом полиэтиленовую тару с оставшимися там двумя патронами.
Независимо хмыкнув и алчно косясь на мой карман с его честно заработанной спекулятивной выручкой, Иоску будто семечки ссыпал из горсти в предоставленный пакет патроны.
— В камеру, так в камеру! — нажал я на кнопку дверного звонка, прикрученную на краю столешницы. — Свободен, Иоску!
Отправив старшего менеджера цыганского коммерческого предприятия на его законный шконарь, я затребовал к себе следующего узника.
— Ну что, Николай, ты не передумал? Всё еще хочешь со своей женой встретиться? — экономя драгоценное время, задал я главный вопрос сразу, как конвоир доставил мне второго цыгана.
Как ни жалко мне было безвозвратно уходящих в песок минут, но нам со Стасом всё равно пришлось ждать пока взволнованный Нику выговорится. При всём безграничном и бессовестном цинизме, переполняющем цыганскую душу потомственного мошенника, спекулянт Радченко вдруг оказался романтиком. Или влюблённым придурком. Хотя на мой дилетантский взгляд, одно от другого мало чем отличается. То и дело сбиваясь на неведомый мне зубчаниновский диалект и кляня похотливого мерзавца Иоску последними словами, Нику шлёпал трясущимися губами, рассказывая, как трепетно он любит свою Розу. И как люто ненавидит коварного предводителя их торговой шайки. Бесчеловечно и небезуспешно посягающего на его союз с любимой красавицей женой.
