Да, что же все-таки она сказала: «Как же ты тут проводил время, всегда один?» Ничего тревожного в этих словах, тревожен был лишь мятущийся, загнанный взгляд, пугливая, хоть и нарочито бодрая, интонация… Жена старалась взять тон, какой, ей казалось, ему угоден: со временем она научилась подбирать слова, всякий раз безошибочно вызывавшие привычную его тираду, мол, какой важной, утомительной работой он занят и как необходимы ему внимание и покой… Он догадывался, что у нее наготове следующая реплика, скорее всего, такая: «Смотри, не бери на себя слишком много!»
Она готова была еще больше съежиться, сжаться, сделать голос свой еще более робким, смиренным, если уж так ему это нужно, но сейчас ему нужно как раз обратное. Что же сказать ей такое, чтобы она вновь стала близкой, чтобы голос ее вновь достиг его слуха?
Ночью все казалось ему много легче. Может, и не надо с первой минуты менять повадку, все ведь в его руках, но нельзя и стоять так вот молча, не отвечая жене. До поры до времени лучше держаться, как прежде, чтобы хоть как-то сдвинуть разговор с мертвой точки, а уж найти нужные слова нетрудно, они сами просятся на язык, например: «Да что уж там, сама понимаешь, какое дело ни возьми, стоит только докопаться до дна, как тут же открываются новые бездны», и так далее в том же духе, однако он заметил, что прежний утомленно-небрежный тон ему не дается. Он пытался прокашляться, достаточно прокашляться для начала, как он привык делать, и все остальное пойдет как по маслу, но нынче горло словно пересохло, распухло, и звуки из него вылетали неясные, хриплые: за кашель их не выдашь никак. За эту неделю он отвык прокашливаться. Вилли наклонился, подхватил по чемодану в каждую руку, резко рванул их с пола и всей спиной ощутил, как напряглись жилы, — боль пробежала по ним, как спущенная петля по вязанью.
— Давай распакуем вещи!
Ночью его разбудило странное чувство, нет, не сердце, во всяком случае, не приступ; конечно, сердце стучит вовсю, но не от волнения, страха, а словно бы от избытка сил. Свободно и легко на душе, и, кажется, все в его власти — даже попросту подойти к жене и сказать все, что должно быть сказано. Он еще полежал немножко, полной грудью вдыхая воздух: давно уже не чувствовал себя таким молодым и сильным. Да, он молод и полон сил, а что он будто вошел в года и обрел степенность — всего лишь плод самовнушения и привычки, надо просто подойти к жене и сказать: «Встань, дай мне руку, выйдем из дома, смотри, какая красота на дворе, воздух напоен ароматом шиповника, слышишь нежный запах его, пойдем, поплаваем в море, только поплывем нагими, море светится нынче, пусть это будет наш золотистый заплыв при луне».
Как странно, что раньше такое не приходило на ум, должно быть, он много лет томился в оковах сна. Рывком спустив ноги на пол, он подошел к Тове, ласково потормошил за плечо. Постоял у кровати, любуясь сонным детским ликом жены, освещенным луной; волосы темной волной разлились по подушке, в чуть приоткрытом рту поблескивали белые зубы. Она встрепенулась, в сонном дурмане пугливо уставилась на него.
— Что, что такое? — простонала она.
Он присел на край кровати, стиснул ладонями ее руку. Она растерянно оглядывалась вокруг, то хватаясь за его руки, то отталкивая их, словно не совсем понимая, что делает.
— Успокойся, — улыбнулся он, не отпуская ее руки, — просто мне хотелось поговорить с тобой.
— Да что же все-таки стряслось?..
— Послушай, что, если нам пойти прогуляться в свете луны?
— Так вот сразу? Который час? Кажется, темно на дворе…
Повернувшись к окну, она откинула с глаз прядь волос.
— Сейчас только четыре.
Он даже не глянул на часы, просто знал, что сейчас четыре. А она, уже слегка отряхнув сон, на миг прижалась к мужу.
— У-у-у-у, озябла я, до чего же ты меня напугал, я уж было подумала…
— Что ты подумала?..
— Не припомню уже… но послушай, может, лучше завтра пойдем прогуляться, такой холод сейчас…
Стало быть, о купании, тем более нагишом, уже и не заговоришь.
— Просто — такая дивная ночь!
— Да, правда, дивная, а все же я предпочла бы отложить прогулку на завтра — завтра поутру и пойдем… Ты не против?
— Нет, конечно, не против. Завтра утром, значит. Утренняя прогулка — тоже прелесть.
