Отношения Фаинушки к странствующему полководцу были очень сбивчивы. Наравне с другими купеческими фирмами, она увлеклась его боевою репутацией и, как уже сказано было выше, не пожалела расходов, чтобы переманить его от Полякова к себе. Но, сошедшись с ним ближе, она скоро убедилась, что из всех прежних доблестей в нем осталась неприкосновенною только страсть к закусыванию. Было бы, однако ж, несправедливо думать, что Редедя сознательно обманул ее. Вероятнее всего, что, постепенно закусывая и изыскивая способы для легчайшего сбыта московских плисов и миткалей, он и сам утратил привычку критически относиться к своим собственным силам. Как бы то ни было, но он сразу до того вошел исключительно в роль метрдотеля, что Фаинушка даже несколько смутилась. Некоторое время она надеялась, что вопрос о выходе замуж за Балалайкина разбудит в нем инстинкт полководца, но, к удивлению, при этом известии он только языком щелкнул и спросил, на сколько персон следует готовить свадебный обед. Тогда она окончательно растерялась. Стала нюхать спирт и ходить к ворожеям. С ужасом видела она себя навсегда осужденною на безрадостную жизнь в обществе менял, и воображение ее все чаще и чаще начал смущать образ черноокого Ломпопо... Не раз она решалась бросить все и бежать в Пале-де-Кристаль, но невидимая рука удерживала ее на стезе благоразумия. И не вотще. В самую критическую минуту к ней неожиданно явился на помощь Араби-паша, вызывавший Редедю на поле брани. В один присест она связала два кошелька: один для Балалайкина, другой, с надписью золотым бисером "от русских дам" - отдала Редеде для передачи знаменитому египетскому патриоту.
Но возвратимся к рассказу.
Балалайкина, наконец, привезли, и мы могли приступить к обеду. Жених и невеста, по обычаю, сели рядом, Глумов поместился подле невесты (он даже изумления не выказая, когда я ему сообщил о желании Фаинушки), я - подле жениха. Против нас сел злополучный меняло, имея по бокам посаженых отцов. Прочие гости разместились как попало, только Редедя отвел себе место на самом конце стола и почти не сидел, а стоял и, распростерши руки, командовал армией менял, прислуживавших за столом.
Балалайкин был одет щегольски и смотрел почти прилично. Даже Иван Тимофеич его похвалил, сказавши: ну вот, ты теперь себя оправдал! А невеста, прежде чем сесть за обед, повела его в будуар и показала шелковый голубой халат и расшитые золотом торжковские туфли, сказав: это - вам! Понятно, что после этого веселое выражение не сходило с лица Балалайкина.
Но даже в эти торжественные минуты Фаинушка не покинула своего "голубя". Как и всегда, она усадила его на место, завесила салфеткой и потрепала по щеке, шепнув на ухо (но так, что все слышали):
- Сиди тут, папаша, и не скучай без меня! а я на тебя, своего голубка, смотреть буду.
За обедом все гости оживились, и это было в особенности лестно для нас с Глумовым, потому что преимущественно мы были предметом общих разговоров и похвал. Иван Тимофеич соловьем разливался, рассказывая подробности нашего чудесного обращения на стезю благонамеренности.
- Вижу я, - повествовал он, - что на Литейной неладное что-то затевается; сидят молодые люди в квартире - ни сами никуда, ни к себе никого... какая есть тому причина? Однако ж, думаю: грех будет, ежели сразу молодых людей в отчаянность привести - подослал, знаете, дипломата нашего, говорю: смотри, ежели что - ты в ответе! И что же! не прошло двух недель, как слышу: помилуйте! да они хоть сейчас на какую угодно стезю готовы! Ну, я немножко подождал-таки, поиспытал, а потом вижу, что медлить нечего - и сам открылся: будьте знакомы, друзья!
- А теперь они нам в письменных делах по кварталу помогают, подтвердил Прудентов.
- И мне по пожарной части, - отозвался Молодкин.
- А сколько тайных благодеяниев делают! - воскликнул от полноты сердца Очищенный, - одна рука дает, другая - не ведает.
- Ах, голуби, голуби! - воскликнул старый меняло.
Поток похвал был на минуту прерван созерцанием громадной кулебяки, которая оказалась вполне соответствующею только что съеденной ухе. Но когда были проглочены последние куски, Иван Тимофеич вновь и еще с большим рвением возвратился к прерванному разговору.
- На днях это начали мы, по требованию, в квартале "Устав о благопристойном во всех отношениях поведении" сочинять, - сказал он, бились, бились - ни взад, ни вперед! И вдруг... они! Сейчас же сообразили, вникли, промежду себя поговорили - откуда что взялось! Статья за статьей! Статья за статьей!
- Так вы и законодательными работами занимаетесь? - приветливо обратился ко мне Перекусихин 1-й.
- Я всем занимаюсь-с. И сочинить закон могу, и упразднить могу. Смотря по тому, что в сферах требуется.
- И представьте, вашество, какую они, в видах благопристойности, штуку придумали! - продолжал рекомендовать нас Иван Тимофеич, - чтобы при каждой квартире беспременно иметь два ключа, и один из них хранить в квартале!
При этом известии даже Перекусихины рты разинули, несмотря на то, что оба достаточно-таки понаторели в законодательных трудах.
