Я сел там под навесом и после пепси выпил «куба- либре», я курил и протирал очки и приводил в порядок мотоцикл. Вдали я видел весь Мадрид, гостеприимный и беспощадный, — я живу здесь уже четыре долгих года, — оп лежал как на ладони: купола, крыши, небоскребы, жалкие домишки, приглушенные краски, и надо всем — дым; видение призрачное и смутное, выныривает из тумана, из мглистой атмосферы с бетонными башнями и кладбищами, и нитка дороги — как последняя нить жизни города, где все в движении; это пролом, продырявленное отверстие размером в игольное ушко, и сквозь него удирали на полном газу те, кто мог усесться в машину, дабы вдохнуть чистый воздух. Движение на дороге возрастало у меня на глазах, в первый час субботнего послеполудня. Машины мчались что есть мочи, набитые чемоданами и людьми: дети, женщины; конечно, чаще всего — с иностранными номерами, ж — ж-ж на Юг, наслаждаться жизнью. Дальше, за дорогой, была видна желто — бурая земля, отлогие холмы, утыканные рекламами прохладительных напитков и призывами покупать участки па побережье; овражки, заросшие колючим кустарником на ладонь от земли, и черные норы кроликов — все распласталось в покое и жарится на солнце.
Автомобили и мотоциклы терялись на дороге, ведущей в Андалусию, и, хотя моторы накалились и некоторые машины дымили, водители, казалось, были яростно — веселы, словно море уже совсем рядом и они вот — вот медленно погрузятся в него. Я позавидовал этим людям, но отнюдь не испытал к ним ненависти, напротив: я нашел, что они умнее прочих и доблестнее, ведь они удирали так же, как и я, потому что им все надоело. Где-то там, вон за той грядой, в конце шоссе, были море и золотистые шведки Не пара тощих рыжих близняшек, но тысячи и тысячи женщин в бикини, пупок наружу, они гуляют по песчаному пляжу, ходят из бара в бар, делая вид, что никого не замечают, а на самом деле поджидают нас, молодых мужчин, и меня прежде всего. Все — в купальных костюмах, а то и вовсе нагишом, кому какое дело, эти иностраночки такие ласковые и такие смугляночки от солнца; там, на этих новых курортах, никто пи на кого не смотрит, каждый гуляет сам по себе, как и должно быть, мне про это рассказывали, и там столько народу, что иногда и переночевать негде, ха — ха, вот этому священнику такое не грозит! Но зато в суматохе можно удрать, не заплатив, пусть потом жалуются алькальду. Я так это все и вижу: пропасть девиц, спи с какой хочешь.
Ладно, мне пора. Засовываю руку в левый карман, где у меня мелочь и всякое такое, и сажусь в седло моего «Могучего». Надеваю очки и ногой включаю мотор. А на этих селедок близняшек плевать я хотел.
II
Было около пяти, когда я снова пустился в путь, но зной не спадал. Я твердо уселся в седло, взял курс на Торремонолис и подумал: парень, мир принадлежит тебе. Вначале, ясно, мне мешали ехать почти все легковушки и даже грузовики, но мне плевать, у меня времени достаточно, чтобы добраться туда и в первые же четверть часа найти себе девочку. Мне нравилось смотреть, как бежит под колесами дорога, отличная дорога; нравился ветер, хоть и горячий, бьющий в лицо и грудь; мчаться, мчаться, мчаться туда, к морю, «Могучий» грохочет весело — бам — бам — бам, — а стрелка спидометра совсем лежит.