Пришлось мне прибегнуть и к услугам Золотой Иглы — так прозвали одного портного, отец которого, тоже портной, был когда‑то товарищем по оружию, то есть по иглам и ножницам, человека по прозвищу Окурок, с коим читатель скоро познакомится и к коему проникнется — я так полагаю, хотя вкусы бывают разные, — отвращением до конца своих дней. Дело в том, что отец моего знакомого портного на старости лет, очевидно, ни о чем другом уже и не говорил, как только о том событии. Рассказывал он его двадцатью или тридцатью различными способами — в зависимости от того, какое настроение возобладает в ходе рассказа, но всегда с живым и искренним волнением. Казалось, он был не просто современником, то есть одним из очень многих людей, которые полвека тому назад — а надо вам знать, что в моем городе люди живут и не умирают с несгибаемым упорством, — наблюдали интересующие нас события, а прямо‑таки одним из главных их героев и виновников. По всему по этому свидетельства из вторых рук — а может, лучше сказать: «из вторых наперстков» — я считал более чем сомнительными: слишком уж много в них было полета воображения наряду со множеством мелких подробностей. Это всегда заметно, когда говорят портные: тяга к суетному украшательству и кропотливому копанию в деталях стала у них профессиональной болезнью.
Так вот, ухватив понемногу оттуда, понемногу отсюда и сам поразмыслив, отталкиваясь от тех характеров, что довелось мне понаблюдать за свою жизнь, и сажусь я сейчас писать эту хронику — сажусь, когда почти сорок лет минуло с тех пор, как я собрал все пестрые и расплывчатые свидетельства, и девяносто — со времени самих событий. Понятно, что в силу этого неизбежны будут некоторые огрехи в том, что касается объективной истины, как, собственно, всегда и бывает с реалистической традицией, к коей данное сочинение сознательно себя причисляет. Автор поэтому заранее принимает все причитающиеся ему насмешки и ругань, которые естественным порядком следуют за подобного рода заявлениями.
— Нет, сеньор, не так это было, как у вас в бумаге сказано. Бумага — она, конечно, все стерпит, что ни напиши. Правда, я и понять‑то не шибко понял: уж очень быстро читали, а потом, знаете, и не привычны мы, чтобы нам читали по — кастильски. Мы ведь по — ихнему не говорим, и у нас как начнет кто этак выражаться — если только он не из благородных, — то ему сразу кричат, чтоб заткнулся и не болтал по — кастрацки…[1] Но, однако ж, не так было, кто бы что теперь ни говорил — хоть тебе полиция, хоть тетка Эскилача, хоть лысый черт, извините за выражение. Ни что там было вначале, ни что потом, ни чем дело кончилось — никто ничего не знает, потому что никто ничего не видел, а если видел, то не разглядел, потому как одпо дело увидеть, а другое — разглядеть.
— Я, сеньор, как уже говорил, да не записали, шел на работу. Шел я себе на работу, но ведь как шел, господи ты боже мой, так решительно я еще в жизни не выходил на работу из своего дома — или из дома Балаболки, но это здесь не важно. А все дело в том, что в субботу Балаболка сама пришла ко мне на стройку и я с ней помирился. И ради нее, конечно, потому что я ее очень люблю, но больше ради мальчонки: ему ведь скоро четвертый годок стукнет, и такой он, знаете, смышленый уродился, что уже кое‑что в этой жизни понимает… Спал я с ней в субботу, и в воскресенье тоже: очень я по ней соскучился, потому что женщин хоть и много, но таких, как она… для меня, во всяком случае… Но зато и заговорила она меня!.. А холод в доме был страшенный, и спали мы этак тесно прижавшись, и ничего мне, стало быть, не оставалось делать, как слушать ее; да она к тому же и дело говорила… И столько она наговорила, что у меня глаза оказались на мокром месте — а меня еще ни одна женщина до слез не доводила… разве что мать; но матери — они если и заставят кого всплакнуть, то это не позор для мужчины. И ведь убедила меня в конце концов — на этот раз словами, как всегда прежде убеждала своим телом, — что не могу я долго без нее, что бы там ни делала Колючка, которая, знаете, тоже своего не упустит… К тому же Балаболка умеет как‑то так говорить, будто слова сами ласковой струйкой текут тебе в ухо, а иногда — будто и не говорит вовсе, а только дышит… И говорила, и говорила она мне — и о себе, и о мальчишке, и обо всей этой» поганой жизни, извините за выражение…
