Каждый раз, как дверь распахивалась, в коридор врывался затхлый, пропахший потом воздух. Затхлый потому, что никогда не открывались окна, а они были не только вечно закрыты, но и занавешены шторами, которые никогда не раздвигались. А потом пахло потому, что Альфонсо понемногу перестал следить за собой, и с каждым днем он выглядел все грязнее, все ужаснее: щетипа отросла, жирные всклокоченные волосы блестели, одежда была вся в пятнах, измята, словно он ее и на ночь не снимал. Он не обращал внимания на Сегунду, которая, по- моему, не раз входила к нему и сурово упрекала за такое поведение, несомненно подрывавшее его авторитет в глазах родственников и слуг. Но из этого не следует, что и мозг его шел той же дорогой, вовсе нет, и тому есть немало доказательств. Он никогда ни в малейшей степени не забрасывал свои дела и не упускал почти ни одной мельчайшей детали в жизпи нашего дома. И даже больше: по мере того как его внешний вид и поведение становились все ненормальнее, голова его работала все лучше, так что поистине удивительно было наблюдать, с какой ясностью он рассматривал и решал любую вставшую перед ним проблему, все равно — деловую или домашнюю. Здесь следует пояснить, что с какого‑то времени совещания с управляющим стали чрезвычайно редкими, а это было к лучшему для некоторых, в том числе и для меня, потому что человек этот, настолько жалкий и злой, что даже мог менять цвет своих глаз, вообще отличался невообразимой непривлекательностью. Так было не всегда, и с течением времени его способности пришли в такой упадок, в какой только могут прпйти способности человека.
В конце концов, дядю Альфонсо вполне можно было пожалеть, если учесть, какие несчастия преследовали его жизнь.
Кабинет был большой, может, слишком большой комнатой, отделанной темным деревом, которое блестело, как полированный металл; вглядевшись внимательнее, посетитель замечал, что там много мебели, но, если не разглядывать, а просто идти по ней, она казалась заброшенным и пустым залом. Вероятно, такое впечатление складывалось из‑за ее размера. В глубину, в самый темный угол, втиснулся большой письменный стол, украшенный резными изображениями битв Александра Великого; он весь был завален бумагами, почти покрывшими телефон и распятие позеленевшей бронзы. В противоположном углу, напротив большого зеркала, висевшего на стене, находился руль одного из кораблей, разбитого у берегов коварного Альбиона; на этом руле со временем по очереди повиснут, словно распятые, все три огромных полосатых кота, и никогда не станет известно, кто и зачем совершит это жертвоприношение, да еще такое злодейское. Над зеркалом, почти под самым потолком, в раме эбенового дерева висе ла карта Хуана де ла Косы[32]. Кроме того, по всей комнате были наставлены столики, лампы, выцветшие, потертые кресла и маленькие скульптуры из яшмы и алебастра, какие‑то высохшие растения, стеклянные пепельницы, всегда сверкавшие чистотой. С потолка, покрытого сложными лепными украшениями на мавританские мотивы, свисали две люстры — естественно, всегда зажженные. Стены большей частью занимали полки, забитые книгами, а оставшееся пространство закрывали два портрета, Франко на поле битвы и Гитлера, и бесчисленное количество эстампов с изображениями кораблей всех времен и всех типов. Наконец заметим, что там был радиоприемник, проигрыватель и огромный телевизор — один из первых в Испании, когда о них почти никто и понятия не имел. Примерно такова была берлога, в которой всемогущий Альфонсо медленно пожирал сам себя до самой смерти, не нанося, однако, урона своей власти.
