— Ну, это понятно, — говорит Хулито, вытирая с подбородка белую пивную иену, — даже Ариас[64] бросается из крайности в крайность: из Пардо мчится во дворец Сарсуэлы[65], стараясь угодить одновременно двум господам, хотя я думаю, ничего у него из этого не получится. Те кто поумнее, сориентировались еще раньше: ведь давно было ясно, что у франкизма нет будущего.
— Посмотрите, что творится на бирже, — вставляет Луис.
— Конечно, капиталисты знают, что делают. После процесса в Бургосе франкизм исчерпал себя, Хуан Карлос для них — единственный достойный выход. За покойника судорожно цепляются только те, кто знает: у них выбора нет, — партийные бюрократы, капиталисты, нажившиеся на спекуляциях и связанные с фамильным кланом…
— Да, конечно, — перебивает Карлос рассуждения Хулито, — что такое Вильяверде[66] после смерти Франко?
— Ничто. Потому‑то маркиз монополизировал его и держит ситуацию в своих руках, не давая никому вмешаться, стараясь любыми способами поддержать жизнь и старикане. Пока он жив — пусть это просто растительное существование, — у маркиза еще есть власть, но когда Франко опустят под могильную плиту — все, прекрасная жизнь Вильяверде кончилась. Если б он мог, он бы набальзамировал Франко или заморозил бы его, чтобы бесконечно тянуть с этой чепухой о временно исполняющем главе государства. Нет, серьезно, — все больше воодушевляется Хулито, — иногда мне даже жаль этого коротышку. Разве можно обращаться с человеком так, как поступают с пим? Да это просто преступление! В какой цивилизованной стране допустили бы такую операцию, какую сделали вчера ему? Ведь это все равно что оперировать покойника! Только напрасно мучают человеческое существо, у которого нет ни малейшей возможности выжить, как будто им доставляет удовольствие, пользуясь беззащитностью, заставлять его страдать — и все только чтобы продлить жизнь на день, от силы — на неделю. Чем, скажите, пожалуйста, это отличается от экспериментов на людях в немецких лагерях смерти?..
Когда мы возвращаемся из кафе, в мой кабинет заходит Хоакин. Да, он совсем не то, что Карлос, Луис или Хулито… Это благонамеренный консерватор, причем худшего толка. Типичный законопослушный гражданин, по клонник «тацитов»[67]. Ему бы хотелось, чтобы все оставалось как есть, совершенно без изменений, но только чтобы не было этого старика, который таким людям, как Хоакин, уже кажется неудобным. Покончив с делом, которое его привело, Хоакин заводит разговор о статье Хуана Луиса Себриана[68] в утреннем выпуске «Йа».
— Честно говоря, — поддразниваю я его, — я не очень понял, к чему он клонит.
— Ну знаешь, — говорит он, то ли удивляясь, то ли принимая мои слова как должное, — лично мне все кажется очень ясным. Речь идет о правительстве Национального единства.
— Вот это‑то как раз я и не понял. О каком единстве речь?
— Конечно, о единстве всех реальных политических сил…
— А что под этим понимать?.. Коктейль из фалангистов, правых католиков, Кантареро дель Кастильо, Антонио Гарсиа Лопеса[69]?..
— Ну да, конечно, не обязательно именно эти люди, но, во всяком случае, силы, которые они представляют…
— Ты что же, всерьез думаешь, — перебиваю я его, — что в это правительство Национального единства может войти кто‑нибудь из руководства находящейся вне закона социалистической партии, ну хотя бы тот, о чьем аресте сообщили сегодняшние газеты?..
— Ну зачем же такие крайности! Конечно, это пока невозможно.
— Что ж, если в этом правительстве Национального единства не могут быть представлены реальные политические силы, то, мне кажется, оно вообще ни к чему. Гораздо лучше, чтобы все оставалось как есть.
— Но, — настаивает он, — следует продвигаться понемногу, постепенно, шаг за шагом.
