— Ну то‑то же… Но держите ухо востро; мы встретили пару полицейских в Сейшальво, они там пропускали по стопке. Кажется, они ищут парня, из‑за которого вчера была большая буза в одном кабаке, в городе. Они и сюда придут наверняка. Так что… желаю здравствовать!
— И вам того же.
Я так и стоял, молча и не шевелясь, пока мимо меня проходила вся их длинная упряжка; потом свистнул ребятам и махнул им рукой, чтоб выходили. Однако с места не двинулся, потому что проклятые торговцы все поворачивали головы посмотреть. Но парни не появлялись из своего укрытия, и я сам пошел туда, беспокоясь, не приканчивают ли они друг друга потихоньку, как это бывает у пьяных: они ведь могут вцепиться друг другу в горло, не говоря ни слова. А обнаружил я там. вот как бог свят, не то, что ожидал, а совсем наоборот. Шанчик сидел на краю канавы, макал какую‑то тряпку в яму с водой, всю заросшую тиной, и обмывал своему дружку, который стоял тут же на коленях и хныкал, рану на шее. Рана была неглубокая, но все равно было страшно смотреть на лохмотья кожи и вмятины от зубов, потому что покусал его Клешня зверски, если можно так выразиться.
— Ведь это ж додуматься надо, ребята, — сказал я им, просто чтобы что‑нибудь сказать. — Еще слава богу, что вы такие друзья!
— А тебе тут какого рожна надо? — огрызнулся Окурок и состроил мне рожу. — Это — наши дела, и катись отсюда!
— По мне, так хоть вы тут всю шкуру друг с друга сдерите. Вы‑то один другого стоите… А я пошел на работу!
— Куда ты пойдешь, парень? — сказал Клешня дружеским тоном, поднимаясь и отодвигая от себя своего кореша одним толчком, как будто снова на него разозлился. — Дождь начинается, и работы никакой уж не будет. А потом, ты все равно к перекличке не поспеешь… и мне надо с тобой поговорить… — Тем временем он подошел ко мне, обнял за плечи и медленно повел прочь, шагая посередине дороги и говоря мне торопливо чуть ли не в самое ухо: — Не оставляй меня одного с этим, потому что — вот я тебе клянусь — я его порешу. — Окурок тем временем полоскал тряпку и мурлыкал себе под нос как ни в чем не бывало.
— Не знаю, какая нужда у тебя ходить все время с ним…
— А ты что, не видишь, что он ко мне липнет и я никак не могу от него отвязаться?
— Он к тебе липнет? Это он‑то к тебе липнет?! А это не ты ли все за ним бегаешь? — Тут Клешня задумался на мгновение, потом снова заговорил:
— Вот это‑то самое хреновое и есть! Без него я развлекаться не могу… А когда я с ним, то наступает момент, когда нам надо драться, то есть когда я должен его бить, по делу или без… Но без него я гулять не могу, вот тут‑то вся закавыка…
— Ну, знаешь, парень, — засмеялся я, — значит, большую силу он над тобой заимел. И уж конечно не просто так…
Шанчик выкатил на меня в упор свои голубые глазищи, широко открытые и неподвижные, будто метавшие холодный огонь из‑под его покрасневших бровей.
— Сибран, сволочь, не вздумай мне еще повторить то, что ты сказал! Хоть ты мпе и друг, но этого я тебе не прощу, а ты мой характер знаешь.
— Иди‑ка ты, парень, видали мы таких!.. Прибереги свои угрозы для тех, кого ими испугаешь, а мне они в одно ухо входят, в другое выходят. Ты тоже знаешь, что я не слабее многих и никому не спущу, и не будем об этом, и давай я пойду на работу.
— Я тебе это серьезно, Сибран. От одной мысли, что из- за этой вонючки я себе не хозяин, — от одной этой мысли я начинаю беситься! Не думай, что я уже не ломал над этим голову. Наваждение какое‑то, как у старой бабы, разрази меня гром! Но хоть ты‑то будь человеком, не оставляй меня с ним. Я тебе заплачу твое жалованье за этот день, не бойся, деньги есть. Оставайся, я тебя как друга прошу.
