В дверях его встретила Аннет. Он слышал, как она говорит что-то по-французски, называя его «mon cher», слышал слова «vers trois heures»[13] и «доктор сказал, что не надо беспокоиться, все в порядке». Снова этот стон! Дверь закрылась у него перед носом: Аннет ушла. Майкл остался у дверей; совершенно холодный пот катился по его лицу, и ногти впивались в ладони.
«Вот как становишься отцом! – подумал он. – Вот как я стал сыном!» Опять этот стон. Он не мог оставаться у двери, он не мог решиться уйти. Ведь это может длиться еще очень долго! Он повторял все время: «Не надо волноваться, не надо волноваться!» Легко сказать! Какая бессмыслица! Его мозг, его сердце в поисках облегчения вдруг напали на странную мысль: что, если бы там рождался не его ребенок, а Уилфрида, как бы он чувствовал себя здесь, на пороге? А ведь это могло случиться, вполне могло, – ведь теперь нет ничего священного. Ничего. Да, кроме того, что человеку дороже его самого, кроме того, что вот так стонет там за дверью. Он не мог выдержать этого стояния у двери и пошел вниз. Он ходил взад и вперед по медному полу, с сигарой во рту, в бессильной ярости. Почему рождение должно быть таким? И в ответ пришло: «Не везде это так – например, в Китае». Думать, что все на свете чепуха, – и потом вот так напороться! То, что рождается такой ценой, должно и будет иметь значение. Об этом он позаботится. Но мозг Майкла отказывался работать, и он стоял неподвижно, весь превратившись в слух. Ничего! Он не мог выдержать хождения по комнате и снова пошел наверх. Сначала – ни звука, потом – опять этот стон! На этот раз он убежал в кабинет и метался по комнате, смотря на карикатуры Обри Грина. Он ничего не видел и вдруг вспомнил о Старом Форсайте. Надо ему сказать!
Он позвонил в «Клуб знатоков», в «Смену» и во все клубы отца, думая, не пошли ли они туда вместе после собрания. И все напрасно. Было уже половина восьмого. Сколько же это еще будет длиться? Он вернулся к дверям спальни: ничего не было слышно. Он пошел в холл. Теперь Тинг-а-Линг лежал у входной двери. «Ему надоело!» – подумал Майкл, поглаживая его по спине, и машинально открыл ящик для писем. Только одно письмо – почерк Уилфрида! Он прочел его у лестницы, лишь частью сознания воспринимая письмо и непрестанно думая о том, другом…
«Дорогой Монт, завтра отправляюсь в путь – хочу пересечь Аравию. Подумал, что надо тебе написать, на случай если Аравия «пересечет» меня. Я совсем образумился. Здесь слишком чистый воздух для всяких сантиментов, а страсть в изгнании быстро чахнет. Прости, что я тебе доставил столько волнений. С моей стороны было ошибкой вернуться в Англию после войны и слоняться без дела, сочиняя стишки для развлечения светских дам и чернильной братии. Бедная старая Англия – невеселые настали для нее времена! Передай ей привет – и вам обоим тоже.
Твой
P. S. Если ты издал то, что я оставил, передай, что мне причитается, моему отцу.
Майкл мельком подумал: «Ну вот и хорошо. А книга-то сегодня выходит из печати». Странно! Неужели Уилфрид прав и все это – чистейший вздор, чернильные потоки? Не усугубляется ли этим еще больше болезнь Англии? Может быть, всем надо сесть на верблюдов и пуститься в погоню за солнцем? А все же книги – радость и отдых, и они нужны: Англия должна держаться – должна! «Все вперед, все вперед. Отступления нет. Победа иль смерть!»… Боже! Опять!.. Стоны смолкли… Аннет вышла к нему.
– Отца, mon cher, отыщите ее отца.
– Пробовал – нигде нет! – задыхаясь, сказал Майкл.
– Попробуйте позвонить на Грин-стрит, миссис Дарти. Courage![14] Все идет нормально – теперь уж совсем скоро.
Позвонив на Грин-стрит и добившись наконец ответа, он пошел в кабинет и, открыв дверь, стал ждать Старого Форсайта. Мельком он заметил круглую дырочку, выжженную в левой штанине, – он даже не заметил запаха гари, даже не помнил, что курил. Надо подтянуться ради старика. Он услышал звонок и полетел открывать дверь.
– Ну? – спросил Сомс.
– Еще нет. Пойдемте в кабинет – там ближе!
Они поднялись вместе. Седая аккуратная голова, глубокая складка между бровями и глаза, словно углубленные страданием, успокоили Майкла. Бедный старик! Ему тоже нелегко. Оба они, видно, с ума сходят!
– Хотите выпить, сэр? У меня тут есть коньяк.
– Давайте, – сказал Сомс, – все равно что.
С рюмкой в руках, привстав, оба прислушались, подняли рюмки, выпили залпом. Они двигались автоматически, как две марионетки на одной веревочке.
– Папиросу, сэр?
Сомс кивнул.
Зажгли папиросы, поднесли ко рту, прислушались, затянулись, выпустили дым… Майкл прижимал левую руку к груди, Сомс – правую. Так они сидели симметрично рядом.
– Ужасно трудно, сэр, извините!
Сомс кивнул. Его зубы были стиснуты. Вдруг его рука разжалась.
– Слышите? – сказал он.
Звуки, но совсем другие – смутные!
Майкл крепко схватил и сжал что-то холодное, тонкое – руку Сомса.
Так они сидели – рука в руке – и смотрели на дверь неизвестно сколько времени.
Вдруг просвет двери исчез, на пороге появилась фигура в сером – Аннет!
– Все в порядке! Сын!
