С грохотом проскочил он Чизик, Слау, Мейденхед; переехал через реку и запыхтел к Рэдингу. У Кэвершема опять переехал мост и покатил на Пэнгборн. На береговой дорожке он прислонил мотоцикл к кустам и сел покурить. День был безветренный. Между стволами тополей виднелась серая гладь реки; на ивах уже появились сережки. Он сорвал ветку и прочистил ею трубку. Тряска пошла ему на пользу: мозг стал работать. Война! Тогда он не знал колебаний; впрочем, тогда он не знал Флер. А теперь, решая этот вопрос: «ехать – не ехать», – Майкл, казалось, провидел свою будущую семейную жизнь. Решение, которое он примет, повлияет, может быть, на следующие пятьдесят лет жизни. Взяться за плуг и по первому же требованию отступиться! Можно пахать в сумерках, криво, но лучше слабый свет, чем полный мрак, лучше кривая борозда, чем никакой. Он не знает пути лучше фоггартизма, он должен за него держаться! Будущее Англии! Где-то неподалеку захихикал дрозд. Вот именно! Но, как говорит Блайт, нужно привыкать к насмешкам. Конечно, если Флер хочет, чтобы он остался в парламенте, – а она хочет этого, она поймет, что он не должен отступать от намеченной программы, как бы это ни забавляло дроздов. Она не захочет, чтобы он стал безличным флюгером. Ведь как-никак она его жена, с его карьерой связана и ее собственная.
Он смотрел на дым от своей трубки, на серые нависшие облака, на белых коров за рекой, на рыболова. Он крутил сорванную ветку, любовался желтовато-серыми бархатными сережками. Ему стало наконец спокойнее, но было очень грустно. Что сделать для Флер? На этой реке – так близко отсюда – он ухаживал за ней. А теперь вот на какой риф наткнулись. Что ж, ей решать, затонет их лодка или нет. И вдруг ему захотелось поговорить со Старым Форсайтом…
Когда послышалось фырканье мотоцикла, Сомс как раз собирался повесить картину Фреда Уокера, которую он купил в магазине возле конторы «Сэтлуайт и Старк», тем отметив конец треволнений, связанных с процессом, и удовлетворив свою тоску по английской школе. Фред Уокер! Конечно, он устарел: сколько школ возникло после него и Мэйсона, – но они, как старые скрипки, сохраняют тон; они редки и всегда будут в цене. Сняв со стены Курбе, раннего и еще незрелого, Сомс стоял, без пиджака, держа в руке моток проволоки, когда вошел Майкл.
– Откуда вы появились? – удивился он.
– Я проезжал мимо, сэр, на моем старом мотоцикле. Вижу, вы сдержали слово насчет английской школы.
Сомс прикрепил проволоку к картине.
– Я не успокоюсь, – сказал он, – пока не приобрету Крома Старшего – лучшего из английских пейзажистов.
– Кажется, это большая редкость, сэр?
– Вот потому-то он мне и нужен.
Закручивая проволоку, Сомс не заметил улыбки Майкла, словно говорившей: «Потому-то вы и считаете его лучшим». Искоса поглядывая на него, Сомс вспомнил, как он появился здесь летом, в воскресенье, после того как в первый раз увидел Флер в галерее на Корк-стрит. Неужели с тех пор прошло только четыре года? Молодой человек оказался лучше, чем можно было ожидать, и сильно возмужал, остепенился; в общем, если сделать скидку на его воспитание и войну, симпатичный молодой человек. И вдруг он заметил, что Майкл тоже за ним следит. Должно быть, ему что-нибудь нужно – зря бы не приехал! Он старался вспомнить случай, чтобы кто-нибудь пришел к нему без дела, – и не вспомнил. Ну что ж, это естественно!
– Может быть, вам нужна какая-нибудь картина, чтобы повесить рядом с вашим Фрагонаром? Вон там в углу висит Шарден.
– Нет-нет, сэр. Вы и так были слишком щедры!
Щедр! Как можно быть щедрым к единственной дочери?
– Как Флер?
– Я хотел поговорить с вами о ней. Она себе места не находит.
Сомс посмотрел в окно. Весна запаздывает!
– Странно, раз процесс выигран.
– Вот в том-то и беда, сэр.
Сомс зорко посмотрел ему в лицо.
– Я вас не совсем понимаю.
– Нас сторонятся.
– Почему? Ведь вы выиграли дело?
– Да, но, видите ли, люди не прощают морального превосходства.
– Что это значит? Кто?..
Моральное превосходство – он сам его не выносил!
– Мы заражены добродетельным духом Фоскиссона. Я этого опасался. Флер болезненно реагирует на насмешки.
– Насмешки? Кто смеет?..
– Хорошо было нападать на современную мораль перед судьей и присяжными, но в обществе, где каждый гордится тем, что у него нет предрассудков, это почитается смешным.
– В обществе!
– Да, сэр. Но ведь живем-то мы в обществе. Мне все равно, к насмешкам я привык с тех пор, как начал проводить фоггартизм, но Флер совсем измучилась. И неудивительно – ведь общество для нее любимая игра.
– Это слабость с ее стороны, – сказал Сомс, но встревожился не на шутку. Сначала ее назвали «выскочкой», а теперь еще это!
– Тут этот немец повесился в Липпинг-холле, – продолжал Майкл, – и мой фоггартизм, и эта стычка с Феррар – в общем, несладко. Вся эта неделя после суда была скверная. Флер настолько выбита из колеи, что хочет ехать со мной в кругосветное путешествие.
Если бы в эту минуту за окном над голубятней взорвалась бомба, Сомс не был бы так ошеломлен. Кругосветное путешествие!
Майкл продолжал:
