Джон уронил картофелину.
– Миссис Монт? Не может быть! Она моя троюродная сестра. Она здесь?
– Была здесь. Кажется, только что ушла.
Дальнозоркие глаза Джона обежали большую темноватую комнату. Флер! Невероятно!
– Пудинга с патокой?
– Нет, спасибо. Я сыт.
– Завтра в пять сорок пять будет кофе, чай или какао и яичница с ветчиной.
– Великолепно! По-моему, это замечательно.
– Да, пожалуй, в такое-то время.
– Большое спасибо. До свидания.
Джон отыскал свое пальто. В машине его ждали Вэл и Холли.
– Алло, юноша! Ну и вид у тебя!
– А вам какая работа досталась, Вэл?
– Грузовик, завтра начинаю.
– Чудно.
– Скачкам пока что крышка.
– Но не Англии.
– Англии? Ну нет! С чего это ты?
– Так говорят за границей.
– За границей! – проворчал Вэл. – Они скажут!
И воцарилось молчание на третьей скорости.
С порога своей комнаты Джон сказал сестре:
– Я слышал, столовую устроила Флер. Неужели она так постарела?
– У Флер очень умная головка, милый. Она тебя видела. Смотри, Джон, не заболей корью во второй раз!
Джон засмеялся.
– Тетя Уинифрид ждет Энн в пятницу, просила передать тебе.
– Чудесно. Очень мило с ее стороны.
– Ну, спокойной ночи, отдыхай. В ванной еще есть горячая вода.
Джон с упоением растянулся в ванне. Пробыв шестьдесят часов вдали от молодой жены, он уже с нетерпением ждал ее приезда. Так столовую устроила Флер! Светская молодая женщина с умной и уж наверное стриженой головкой – ему было очень любопытно увидеться с ней, но ничего больше. Корь во второй раз? Как бы не так! Он слишком много выстрадал и в первый. Кроме того, он очень уж поглощен радостью возвращения – результат долгой, заглушенной тоски по родине. Мать его тосковала по Европе, но он не почувствовал облегчения в Италии и во Франции. Ему нужна была Англия: что-то в говоре и походке людей, в запахе и внешнем виде всего окружающего; что-то добродушное, медлительное, насмешливое в самом воздухе после напряжения Америки, кричащей яркости Италии, прозрачности Парижа. Впервые за пять лет он не чувствовал, что нервы его обнажены. Даже то в его отечестве, что оскорбляло в нем эстета, действовало умиротворяюще. Пригороды Лондона, великое множество ужасающих домишек из кирпича и шифера, в постройке которых, как рассказывал ему отец, принимал участие его прадед, Гордый Доссет Форсайт; сотни новых домиков, правда, получше тех, но все же весьма далеких от совершенства; полное отсутствие симметрии и плана, уродливые здания вокзалов; вульгарные голоса, недостаток яркости, вкуса и достоинства в одежде людей – все, казалось, успокаивало, было порукой, что Англия всегда останется Англией.
Так эту столовую устроила Флер! Он ее увидит! А хочется ее увидеть! Очень!
В соседней комнате Вэл говорил Холли:
– Ко мне сегодня заходил один человек, мы с ним в Оксфорде учились. Просил денег взаймы. Я как-то давал ему, когда и сам был небогат, но так и не получил обратно. Он страшно импонировал мне тогда – этакий красивый томный субъект. Я считал его идеалом аристократа. А посмотрела бы ты на него теперь!
– Я видела – встретилась с ним, когда он выходил отсюда; еще подумала, кто бы это мог быть. В жизни не видала такого горько-презрительного выражения лица. Ты дал ему денег?
– Только пять фунтов.
– Ну, больше не давай.
– Будь покойна. Знаешь, что он сделал? Захватил с собой мамину табакерку Louis Quinze[34], а она стоит сотни две. Больше в комнате никого не было.
– Боже милостивый!
– Да, смело. В университете он у нас считался самым распутным, водил компанию с картежниками. Я о нем не слышал с тех пор, как уехал на бурскую войну.
– Мама, верно, очень огорчена, Вэл?
– Хочет подавать в суд – табакерка принадлежала ее отцу. Но как можно – университетский товарищ! Да и все равно ведь не вернешь.
Холли перестала расчесывать волосы и сказала:
– А это, пожалуй, утешительно.
– Что именно?
– Да как же, все говорят, что уровень честности падает. Приятно обнаружить, что в нашем поколении есть люди, у которых ее и того меньше.
– Слабое утешение!
– Человеческая природа не меняется, Вэл. Я верю в молодое поколение. Мы их не понимаем, мы росли в такую спокойную пору.
– Возможно. Мой-то папаша был не слишком разборчив. Но что же мне теперь делать?
– Ты знаешь его адрес?
– Он сказал, что его можно найти через «Брюмель-клуб» – учреждение, насколько мне помнится не из почтенных. Дойти до такого откровенного воровства! Я не на шутку расстроен.
Он лежал на спине в постели, Холли смотрела на него. Поймав ее взгляд, он сказал:
– Если б не ты, старушка, я и сам бы, может, свихнулся.
– О нет, Вэл! Ты слишком любишь воздух и движение. Плохо кончают те, кто всю жизнь сидит в комнатах.
Вэл усмехнулся:
– Согласен. Если я и видел этого человека в движении, так только за карточным столом. На скачках играл, а сам лошади от ежа отличить не мог. Ну что же, придется маме с этим примириться, я ничего не могу сделать.
Холли подошла к его постели:
– Повернись, я тебя укрою получше.
