– Да ведь это превосходная аллегория, сэр. Съедать плоды жизни, разбрасывать кожуру и попасться на этом. В этих глазах воплощенная трагедия человеческой души. Вы только посмотрите на них! Ей кажется, что в этом апельсине что-то скрыто, и она тоскует и сердится, потому что не может ничего найти. Ведь эту картину следовало бы повесить в Британском музее и назвать «Цивилизация как она есть».
– Нет, – сказала Флер, – ее повесят здесь и назовут «Белая обезьяна».
– Это то же самое.
– Цинизм ни к чему не приводит, – отрывисто сказал Сомс. – Вот если бы вы сказали: «Наш век как он есть».
– Согласен, сэр, но почему такая узость? Ведь не думаете же вы всерьез, что наш век хуже всякого другого?
– Не думаю? – переспросил Сомс. – Я считаю, что мир достиг высшей точки в восьмидесятых годах и больше никогда ее не достигнет.
Художник задумался.
– Это страшно интересно. Меня не было на свете, а вы, сэр, были примерно в моем возрасте. Вы тогда верили в Бога и ездили в дилижансах.
Дилижансы! Это слово напомнило Сомсу один эпизод, который показался ему очень подходящим к случаю.
– Да, – сказал он, – и я могу привести вам пример, какого вам в ваше время не найти. Когда я совсем молодым человеком был в Швейцарии с родными, мои две сестры купили вишен. Когда они съели штук шесть, то вдруг увидели, что в каждой ягоде сидит маленький червячок. Там был один англичанин-альпинист. Он увидел, как они были расстроены, и съел все остальные вишни – с косточками, с червями, целиком, – просто чтобы успокоить их. Вот какие в те времена были люди!
– Ой, папа!
– Ого! Наверно, он был в них влюблен.
– Нет, – сказал Сомс, – не особенно. Его фамилия была Паули, и он носил бакенбарды.
– Кстати, о Боге и дилижансах: я вчера видел экипаж, – вспомнил Обри Грин.
«Было бы более кстати, если бы ты видел Бога», – подумал Сомс, но не сказал ничего вслух и даже удивился этой мысли – он-то сам никогда не видел таких вещей.
– Может быть, вам неизвестно, сэр, что сейчас гораздо больше верующих, чем до войны. Люди открыли, что у них есть не только тело.
– Ах, Обри, вспомнила! – вдруг сказала Флер. – Не знаете ли вы каких-нибудь медиумов? Нельзя ли мне залучить кого-нибудь из них к себе? На таком полу, как у нас, да еще если Майкла выставить за дверь, можно наверняка сказать, что никакого обмана не будет. Бывают ли эти чернокнижники в свете? Говорят, они необычайно увлекательны.
– Спиритизм! – буркнул Сомс. – Угу-мм! – Он не мог бы выразить свою мысль яснее, говори хоть полчаса!
Глаза Обри Грина скользнули по Тинг-а-Лингу.
– Попробую вам это устроить, если вы мне дадите вашего китайчонка на часок завтра днем. Я приведу его назад на цепочке и накормлю самыми вкусными вещами.
– А зачем он вам?
– Майкл прислал мне сегодня замечательную маленькую натурщицу, но, понимаете, она не умеет улыбаться!
– Майкл?
– Да. Совершенно новый тип, и я кое-что задумал. Когда она улыбается, будто луч солнца скользит по итальянской долине, но когда ее просишь улыбнуться, она не может. Я и подумал – не рассмешит ли ее ваш китайчонок?
– А мне можно прийти взглянуть? – спросила Флер.
– Да, приведите его завтра сами, но если я ее смогу уговорить, она будет позировать для нагой натуры.
– О-о! А вы мне устроите спиритический сеанс, если я вам одолжу Тинга?
– Устрою.
– Угм-мм, – снова проворчал Сомс.
Сеансы, итальянское солнце, нагая натура! Нет, пора ему снова заняться Элдерсоном, посмотреть, чем можно помочь, а эти пусть играют на скрипке, пока Рим горит!
– До свидания, мистер Грин, мне некогда, – сказал он вслух.
– Чувствую, сэр, – сказал Обри Грин.
«Чувствую!» – мысленно передразнил его Сомс, уходя.
Обри Грин тоже ушел через несколько минут, встретив в холле какую-то даму, просившую доложить о себе.
А Флер, оставшись наедине со своим телом, снова провела по нему руками сверху вниз. «Нагая натура» напомнила ей об опасности слишком драматических переживаний.
– Миссис Вэл Дарти, мэм.
Имя, которое даже Кокер не смог исказить, подействовало на Флер так, словно чей-то палец внезапно притронулся к обнаженному нерву. Холли! Флер не видела ее с того дня, как вышла замуж не за Джона. Холли! Целый поток воспоминаний – Уонсдон, холмы, меловая яма, яблони, река, роща, Робин-Хилл! Нет! Не слишком приятно видеть Холли, и Флер сказала:
– Как мило, что вы зашли.
– Я сегодня встретилась с вашим мужем на Грин-стрит, и он пригласил меня. Какая чудесная комната!
– Тинг! Поди сюда, я должна тебя представить. Это Тинг-а-Линг, правда совершенство? Он немного расстроен из-за новой обезьянки. А как Вэл, как милый Уонсдон? Там было так изумительно спокойно.
– Да, славный, тихий уголок. Мне никогда не надоедает тишина.
– А как… как Джон? – спросила Флер с легким сухим смешком.
– Разводит персики в Северной Каролине. Британская Колумбия не подошла.
– Вот как! Он женат?
– Нет.
– Он, верно, женится на американке.
– Ведь ему еще нет двадцати двух лет.
– Господи! – сказала Флер. – Неужели мне только двадцать один год! Кажется, будто мне сорок восемь.
– Это оттого, что вы живете в гуще всех событий и встречаете такую массу людей.
