Сомс снова покосился на дверь: она по-прежнему выглядела непроницаемой – и сказал:
– Еще недоставало! Вы с ним знакомы?
– Я играл с ним в бридж – он здорово меня обчистил; замечательно ловкий игрок.
– Так, – сказал Сомс (сам он никогда не играл в карты). – Я, по вполне понятным причинам, не могу взять этого юношу к себе в контору. Но вам я доверяю.
Майкл потянул себя за волосы.
– Чрезвычайно тронут, сэр. Покровительство бедным – и при этом незаметная слежка. Ладно, повидаюсь с ним сегодня вечером и дам вам знать, можно ли будет что-нибудь выковырнуть для него.
Сомс ответил кивком и подумал: «Ну что за жаргон, боже правый!»
Этот разговор сослужил Майклу хорошую службу: отвлек мысли от личных переживаний. В душе он уже сочувствовал молодому Баттерфилду. Закурив сигару, он ушел в комнату для карточной игры и сел на решетку камина. Эта комната всегда ему импонировала. Совершенно квадратная, и в ней три квадратных ломберных столика, под углом к стенам, с тремя треугольниками игроков.
«Если бы только четвертый игрок сидел под столом, – подумал Майкл, – кубистический узор был бы вполне закончен. То, что выходящий сидит тут же, портит все». И вдруг с каким-то странным чувством он заметил, что Элдерсон – выходящий. Весь какой-то острый, невозмутимый, он внимательно срезал ножичком кончик сигары. Черт! До чего непонятная книга – человеческое лицо! Целые страницы заполнены какими-то личными мыслями, интересами, планами, фантазиями, страстями, надеждами и страхами. И вдруг – бац! Налетает смерть и смахивает человека, как муху со стены, и никто не узнает, как работал этот маленький скрытый механизм, для чего был создан, чему служил. Никто не скажет, хорош или плох был этот механизм. И трудно сказать. Всякие люди бывают. Вот, например, Элдерсон: что он такое – отъявленный жулик или невинный барашек в скрытом виде? «Почему-то мне кажется, что он бабник, – подумал Майкл, – а почему, собственно?» Он протянул руки назад, к огню, потирая их, как муха трет лапки, когда вылезет из патоки. Если человек не знает толком, что происходит в душе его собственной жены в его собственном доме, как он может прочесть что-нибудь по лицу чужого человека, да еще такого сложного типа – английского дельца? Если бы только жизнь была похожа на «Идиота» или «Братьев Карамазовых» и все бы во весь голос кричали о своем сокровенном «я»! Если бы в клубных карточных комнатах был хоть намек на эпилепсию! Нет – ничего. Ничего. Мир полон необычайных тайн, каждый хранит их про себя – и нет у них ни субтитров, ни крупных планов.
Вошел лакей, посмотрел на огонь, постоял минуту, невыразительный, как аист, ожидая, не прорвется ли сквозь гул голосов какой-нибудь отрывистый приказ, повернулся и вышел. Механизм! Всюду механизмы, приспособления, чтобы уйти от жизни, – и такие совершенные, что даже не остается, от чего уходить.
«Все равно как если б человек сам себе послал заказное письмо, – подумал Майкл. – А может быть, так и надо. Хорошая ли вещь – жизнь? Хочу ли я снова видеть жизнь в ее неприкрашенном виде?»
Теперь Элдерсон сидел за столиком, и Майкл отлично видел его затылок, но это ему ничего не говорило. «Нет, я плохой сыщик, – подумал он, – а ведь, наверно, что-то кроется в том, почему он не делает сзади пробора». И, соскочив с каминной решетки, он пошел домой, но за обедом поймал себя на том, что смотрит на Флер совсем не так, как считает нужным. Слежка! Но как же отказаться от попытки узнать истинные мысли и чувства человека, который знает твое сердце, словно клавиатуру, и заставляет его стонать и звенеть, как ему заблагорассудится!
– Я видела натурщицу, которую ты послал Обри, – сказала Флер, – она ничего не сказала про платья, но я сразу поняла. Какое лицо, Майкл! Где ты ее откопал?
У Майкла мелькнула мысль: «Не заставить ли ее ревновать?» – но он сразу устыдился: низменная мысль, пошлая и мелочная!
– Сама явилась ко мне, – сказал он. – Она жена нашего бывшего упаковщика, того, который стащил… м-м-м… несколько книг. Сейчас он продает воздушные шары; они страшно нуждаются.
– Понимаю. А ты знаешь, что Обри хочет писать ее обнаженной?
– Фью-ю! Нет, не знал. Я думал, что она прекрасная модель для обложки. Слушай-ка, не приостановить ли мне все это?
Флер улыбнулась:
– Так дороже платят, и это ее дело. Ведь тебя это не затрагивает, правда?
Снова эта мысль, снова он ее отогнал.
– Да, но только ее муж самый скромный и жалкий человек на свете, хоть и воришка, и мне не хотелось бы, чтоб пришлось жалеть его еще больше.
– Но ведь она ему не скажет.
