– Да, но в новой книжке у Мастера появилась определенная мысль, которая неизбежно заставляет его что-то сказать. Уинтер говорит, что те, кто расхвалил «Рыдающую черепаху» как величайшее произведение искусства, конечно, за это на него накинутся, а мистер Дэнби называет эту книгу клеветой на человечество. Так что все против нее. Ну, давайте писать: «Дорогой Мастер! В увлечении своей темой вы, очевидно, сами не заметили, как испортили всю музыку. В «Рыдающей черепахе» вы вполне сыгрались с половиной оркестра, причем с самой… м-м… шумной половиной. Вы были очаровательно архаичны и достаточно хладнокровны. Что же вы теперь наделали? Взяли в герои последнего туземца с Маркизских островов и переселили в Лондон. Ваш роман – едчайшая сатира, настоящая критика жизни. Я уверен, что вы не хотели писать о современности или копаться в нашей действительности, но тема увлекла вас за собой. Холодная едкость и хладнокровие – вещи разные, сами понимаете, не говоря уже о том, что вам пришлось отказаться от архаического стиля. Конечно, я лично считаю новый роман во сто раз лучше «Рыдающей черепахи»: то была приятная книжечка, о которой и сказать, в сущности, нечего, – но я не публика и не критика. Молодые и худые будут огорчены тем, что вы недостаточно современны, они скажут, что вы морализируете; старые и толстые назовут вас скептиком, разрушителем, а рядовые читатели примут вашего островитянина всерьез и обидятся, что он у вас лучше их. Как видите, перспектива не из веселых. Как же, по-вашему, мы «провернем» такую книжку? Очевидно, никак. Таково решение издательства. Я с ним не согласен: я издал бы книгу завтра же, – но ничего не поделать, раз все в руках Дэнби и Уинтера. Итак, с большим сожалением я возвращаю то, что считаю настоящим произведением искусства. Всегда ваш
А знаете, мисс Перрен, по-моему, вам не надо это переводить.
– Да, боюсь, это будет трудно.
– Отлично. Но первое письмо обязательно переделайте. Я сейчас повезу жену на выставку, к четырем вернусь. Ах да, если тут зайдет один человек по фамилии Бикет – он когда-то у нас служил – и спросит меня, пусть его проведут сюда. Только надо меня предупредить. Вы скажете об этом в конторе?
– Конечно, мистер Монт. Да, я хотела… Скажите, не с этой ли мисс Мануэлли написана обложка для романа мистера Сторберта?
– Именно, мисс Перрен. Я сам ее отыскал.
– Очень интересное лицо, правда?
– Боюсь, что единственное в своем роде.
– По-моему, в этом нет ничего плохого.
– Как сказать, – проговорил Майкл и стал ковырять промокашку.
Флер, изящная, как всегда, умело скрывала то, что Майкл называл «одиннадцатым баронетом», – он должен был появиться месяца через два. Она как будто душой и телом приспособилась к спокойному и неуклонному коллекционированию наследника. Майкл знал, что с самого начала по совету матери она пыталась влиять на пол будущего ребенка, повторяя перед сном и утром слова: «Изо дня в день, из часа в час он все больше становится мальчиком». Это должно было повлиять на подсознание, которое, как теперь уверяли, направляет ход событий. Она никогда не говорила: «Я обязательно хочу мальчика», – потому что это, вызвав реакцию, привело бы к рождению девочки. Майкл заметил, что она все больше и больше дружит с матерью, как будто французские черты самой Флер были больше связаны с процессами, происходившими в ее теле. Она часто уезжала в Мейплдарем в машине Сомса, а ее мать часто гостила на Саут-сквер. Присутствие красивой Аннет, в ее излюбленных черных кружевах, всегда было приятно Майклу, который не забыл, как она его поддержала в то время, когда все надежды казались потерянными. Хотя он все еще чувствовал, что не проник дальше порога в сердце Флер, и готовился играть вторую скрипку при «одиннадцатом баронете», все же после отъезда Уилфрида ему стало много легче. Его забавляло и трогало, что Флер сосредоточила все свои коллекционерские инстинкты на чем-то не принадлежащем ни к какой эпохе, одинаково свойственном всем векам.
В сопровождении самого Обри Грина экспедиция на выставку в галерею Думетриуса отбыла из дома на Саут-сквер после раннего завтрака.
– Ваша дриада заходила сегодня утром ко мне, Обри, – сказал Майкл в автомобиле. – Она хотела, чтобы я попросил вас всячески отпираться, если ее муж налетит на вас с обвинениями за то, что вы рисовали его жену. Он где-то видел репродукцию с картины.
– Гм-м-м, – пробормотал художник. – Что вы скажете, Флер, нужно отпираться?
– Конечно, Обри, непременно.
Улыбка Обри скользнула от Флер к Майклу.
– Как его фамилия?
– Бикет.
Обри Грин устремил глаза в пространство и медленно произнес:
– Обри, как не стыдно!
