Маленькая, хрупкая, она говорит с такой уверенностью, что ей никак не дать девятнадцать лет. Кажется, что она старше. Слова ее необычны. Палма эти слова слышит впервые.
— Где это ты набралась такой премудрости? Не свои слова говоришь.
— Ну и что? Какое это имеет значение?
Время от времени и Аманда Карруска вставляет слово. Разговор переходит в спор, и Палма, изумляясь идеям дочери, высказываемым каждый день, отходит в сторону.
Наведя кое-какие справки, Палма начинает понимать, откуда что: Мариана тесно связана с крестьянами, которые собираются для чтения и обсуждения каких-то бумаг, неизвестно как попадающих в их руки.
Палма не пытается мешать дочери. Наоборот, он с особым вниманием прислушивается к тому, что она говорит. Но обстоятельно поговорить можно только в воскресные дни, — ведь все дни недели Мариана задолго до рассвета покидает дом и возвращается за полночь. Работает она в двух легуа[3] от дома. Она одна-единственная содержит семью, зарабатывает на ее жалкое пропитание.
Бенто как недоразвитым родился, так недоразвитым и остался. Передвигается он, как дети на первом году жизни — на четвереньках, хотя ему уже пятнадцать. Каждое утро после того, как отец ласково оттолкнет его, он с глупой ухмылкой вертится возле горящего очага.
Потом ползком, будь холод, будь жара, — ничто не может его остановить, — добирается до того места, где была печь, а теперь груда камней, и усаживается. Усаживается и, ухватившись за ветку, начинает качаться. Голова склоняется набок, замирает. Топкая, смолистая ветка то и дело выскальзывает из его трясущейся руки. Возбужденный, он шумно дышит.
Очень тихо, в такт покачиванию он заводит свою горькую монотонную жалобу. Она звучит все громче и громче. Наконец прорывается ясными, мощными звуками. Неописуемая радость озаряет его лицо. Она растет, захватывает его целиком. Огромные, пустые глаза скользят по грязной земле, по макушкам кустов, по клубящимся бурым облакам, словно любуясь дивным пейзажем. И он выкрикивает неясные, нечленораздельные звуки и слова:
— Лу… го… ле… о мня ма… лине!..
В восторге он, как наездник, вскидывает руки и раскачивается из стороны в сторону.
Вдруг на оставшейся от печи груде камней появляется кот Малтес. Спина выгнута дугой, зеленые глаза-щелки пристально изучают парня. Потом кот так же неслышно, как появился, скрывается в высокой траве. Но сбалансированный мир Бенто рушится, исчезает, словно унесенный сильным порывом ветра.
Он пытается восстановить его. Прикладывает все усилия. Но тщетно. Ни слова, ни жесты уже не помогают. Почувствовав головокружение, он опускает голову и принимается расчесывать никак не заживающую ранку.
Голова его опять покачивается. Волосы колышутся. С губ срываются сдавленные хриплые звуки, и, по мере того как ритм покачивания учащается, лицо его искажает болезненная гримаса. Он кладет вздувшийся живот на сжатые плотно ноги и обеими руками трет в паху. Его приподнятые и согнутые в локтях руки создают впечатление, что он либо старается подняться, либо еще глубже забраться в камни.
Неожиданно боль и наслаждение сковывают Бенто. Его сведенные судорогой пальцы прикрывают глаза. С губ повисает ниточка слюны.
Минутой позже он приходит в себя. Потные волосы липнут ко лбу. Желтоватое лицо заливает румянец. Опустив голову на грудь, он опять покачивается.
Позади него в дверях дома, все так же неотрывно и так же настороженно, стоят и вглядываются в появившуюся на дороге фигуру Жулия, Аманда Карруска и Палма. Вглядываются и ждут.
Похоже, и одиноко стоящая на вершине холма лачуга тоже ждет. Она наполовину разрушена. Солнце, дождь, ветры сделали свое дело: стены в трещинах, известка облуплена, черепица выщерблена, а пустые глазницы окон с ужасом всматриваются в надвигающуюся со всех сторон тоску унылой равнины.
Сгибаясь под тяжестью мешка, Жоан Карруска покачивается на своих нетвердых ногах. Того и гляди, сильный ветер собьет его. Потертый тулуп сползает с плеч, подойник, привязанный к идущему вокруг шеи ремню, болтается на уровне груди, как огромный колокольчик.
Он идет из поселка, где каждую неделю покупает снедь. По обыкновению, утром Жоан Карруска напивается в лавке Миры. Но вино никогда до конца не туманит голову пастуху. И хотя приходящие ему мысли вялы и тяжелы, постоянно меняющееся выражение маленького, но выразительного лица говорит о непрекращающемся внутреннем монологе.
Дорогой он то и дело в нерешительности останавливается, спорит, жестикулирует. Вот и сейчас совсем уже рядом с домом шурина он все еще колеблется, раздумывает, заглянуть или нет. Непрестанно мигающие глаза устремляются в сторону дома. Колышущийся на ветру кустарник, кажется, бежит от него прочь, карабкается по склону, взбирается на вершину и низвергается вниз, в глубь оврага.
Наверху в проеме двери он замечает едва различимые фигуры. Решившись, он идет прямо на них, волоча за собой палку. За оврагом начинается крутой подъем. Идти становится трудно. Минуя то место, где когда-то стояла печь, он не замечает сидящего здесь Бенто.
— Доброго здоровьица! — шамкает он, ставя мешок на землю.
