— Мама, что он собирается делать этой ночью?
— Да кто ж его знает! — Раздраженная старуха не смотрит на дочь. — Может, дело какое…
— Дело ночью?
Аманда Карруска разводит руками. И тут же кричит:
— Смотри, парень-то весь хлеб искусал!
Жулия бросается во двор, наклоняется над Бенто и отбирает у него хлеб. Оправившись от неожиданной атаки, Бенто ползет за матерью, пытаясь схватить ее за подол.
— О мня ма-а-а!
Аманда Карруска встает на его пути и утихомиривает Бенто. Жулия, прижав к плоской груди краюху, скрывается в доме.
Появление хлеба преображает жизнь в доме. Женщины весело крутятся вокруг стола. Найдя в ящике старый нож с деревянной ручкой, Жулия принимается резать полученный кусок.
— Сделаю-ка я чесночную похлебку.
Маленькие живые глаза Аманды Карруска с жадностью следят за падающими под острием ножа ломтями. Напряженное выражение лица Жулии сменяется мягкой улыбкой надежды:
— А что, если Антонио подстрелит кролика?
Вдруг она с тревогой вскидывается:
— Не Бенто ли это кричит?
— Нет. Ветер стонет в черепице.
— Дай-то бог, чтобы Антонио убил кролика. Хоть бы сегодня набить живот.
Они смотрят друг на друга и, еще не зная причины, испытывают смутную тревогу. Минутное оживление гаснет в полутемной, ледяной атмосфере.
Аманда Карруска идет к очагу. Кладет под поленья сухие ветки. Разжигает лучину и разводит огонь. И хотя она отворачивается, смолистый дым ест ей глаза, по лицу катятся слезы. Старуха принимается махать веером.
Внезапно налетает ветер. От его резкого порыва лачуга стонет, как живое существо. Исхлестанные стены дрожат.
Жулия с досадой выглядывает наружу.
Ветер оставляет в покое дубовую рощу и набрасывается на холмы, волнуя траву. Жулия кладет нож поверх нарезанного хлеба и подпирает рукой подбородок. Ее печальные навыкате глаза не моргая смотрят куда-то в пространство. Кажется, что она всматривается во что-то невидимое и далекое.
— Ну и место… — шепчет она, явно что-то предчувствуя. — Проклятое. Даже не знаю… последние дни я чувствую, что вот-вот стрясется беда.
— Ну, ну… Нежная больно. Не можешь никак забыть город.
Жалобная, заунывная песня ветра стихает. Аманда Карруска складывает веер.
— Моя-то беда, что мне уж нигде легче не будет. Так болит, что не пошевелиться.
— Только и думаете о себе! — кричит Жулия, охваченная неожиданным раздражением. — Стоит сказать, что мне плохо, вы тут же говорите, что вам еще хуже.
В сердцах она хватает кастрюлю. Мечется какое-то время, не зная, что с ней делать, потом успокаивается, удивленная и недовольная своим собственным поведением. И так всегда: вспышки гнева ее истощают. Сникшая, огорченная, она наполняет водой стоящую на полке с кувшинами кастрюлю и ставит ее на треножник. Голос ее срывается, она вот-вот расплачется:
— Хотела бы я узнать, где у вас болит!
Испуганная Аманда Карусска раскаивается. Втягивает голову в острые плечи.
— Да вот сама не пойму… Болит, и все. — Исхудавшие руки ощупывают грудь, бок. — Не знаю.
— То-то и оно, — восклицает Жулия. — Это годы, сеньора!
Маленькие глазки Аманды Карруска снова сверкают.
— Ошибаешься. Годы тут ни при чем! Не так я стара, как тебе кажется. А вот что: тружусь, тружусь с тех пор, как помню себя. Годы! Больше того — внуки уже были, а я все серп из рук не выпускала.
Она вдруг принимается внимательно разглядывать свои руки. Медленно, задумчиво трет одну об другую, будто ласкает оставленные горькими воспоминаниями раны.
Вокруг царит вновь наступившая тишина. Перепалка раздражила обеих.
— Не выпускала серпа… А в былые-то времена здесь, в этих краях, только мужские руки знали работу. Но жизнь переменилась.
Она прячет выбившиеся из-под поношенного платка грязновато-белые волосы. И опять потирает руки.
— Хорошей жизни не было, нет! — неторопливо, будто разговаривая сама с собой, продолжает она. — Но на рождество свиное сало от хозяев перепадало. За новогодние песни, что мы пели по поместьям, получали колбасу, а то и кусочки филейной говядины. Ну а оливковое масло и мука круглый год не переводились. А теперь? Теперь все только за деньги. Ну кто из хозяев теперь свиного сала даст?
Устало глядя на огонь, она с нежностью повторяет:
— Да, свиного сала…
Около очага появляется кот. Он подставляет тело теплу. С удовольствием выгибает спину, потягивается и широко зевает. Зевает так, что его тень на стене какое-то время дрожит.
Старуха грубо кричит:
— У, сытая тварь!
— Еще бы! Мышей в овраге сколько хочешь.
— Как же я любила свиное сало, — торопливо, уже забыв кота, говорит Аманда Карруска. — В те времена ела его, сколько влезет. Правда, досыта так никогда и не наелась.
— Я тоже любила свиное сало, — тихо вторит Жулия. — Только жареное, резанное длинными кусочками. Как сейчас помню, в городе зимой по утрам принималась я есть свиное сало с хлебом и ела так, что моя хозяйка, бывало, говорила: «Эй, смотри не лопни!» Она со мной была добрая…
— Ох, Жулия! — Голодные глаза старухи поблескивают в темноте от пляшущего по ее лицу пламени. — А кусочки жареной вырезки… с кровью…
— Да, в городе еды было хоть завались. А уж с хозяйского стола что только ни перепадало…
