Она задержала дыхание.
— В каком-то смысле — да, хотя никто из нас не верит ни в бога, ни в вечную жизнь. Да, по правде говоря, и в преходящую тоже. Ни в будущее. Потому что будущее, грядущие века — они всегда, всегда для других. Не для нас. Хочешь, чтобы тебя посвятили?
— А что я получу взамен?
— Ничего. Быть может, крохи мимолетной любви. И преследования, пытки, голод, холод, смерть, ужас, когда, пройдя испытания сном, водой и огнем, ты достигнешь последней ступени — станешь настоящим бойцом в мире слепых. Хочешь идти со мной?
— Ладно, — согласилась девушка чуть разочарованно: она предпочла бы, чтобы тело ее, отдаваясь, изошло благоуханием, струящимся без цели, или чтобы ее зацеловали…
Они поднялись, спутник девушки, посвятивший ее в тайну, обнял ее за талию, и они стали наблюдать за Улицей Качающихся Домов.
От портала фантасмагорического Храма, от площади, раскинувшейся перед их глазами, двигался кортеж фиолетовых автомобилей, на которых высились кучи глаз.
— Именно здесь палачи в галстуках лишают глаз одетых жителей города. Это для того, чтобы они не видели настоящей действительности, которая их окружает.
Она потянулась, безразличная к жизни и смерти.
— А этот проклятый мелкий дождик все идет! Лучше подождем, пока он прекратится, ладно? Нет такой тайны и такого посвящения, которые выдержали бы этот моросящий дождь.
Она зевнула.
Они зевнули.
Потом, раздосадованные, они стали нерешительно ходить взад-вперед по комнате без стен.
— Не похоже, что дождь прекратится.
Они опять потянулись. Нетерпеливо. Безразличные друг к другу.
Тогда он, чтобы успокоить ее, предложил:
— А что, если мы сыграем партию в крапо?[139] Когда я один, я обычно раскладываю пасьянсы. Хочешь?
В знак согласия она махнула рукой. И ощупью, молча (а дождь упрямо забрызгивал стекла) позволила взять себя за руку и подвести к ломберному столику, а там ее партнер вытащил из ящика две колоды необычных, фосфоресцирующих карт, и эти карты осветили фантастические руки.
— УЖАСНО ЖДАТЬ! — раздался внезапно резкий голос, исходивший из землистого цвета губ и шедший от окна.
Испуганная девушка прервала игру и при вспышке света одной из карт спросила:
— Это опять ты? Ты всегда рядом со мной во мгле? Ты никогда не оставляешь меня в покое?
Страшный голос снова взревел:
— УЖАСНО ЖДАТЬ!
Тут девушка нерешительно подошла к окну, выглянула на улицу и в страхе сказала:
— Стрелки часов Храма Выколотых Глаз двигаются в обратном направлении. Что-то странное творится в мире.
В полночь, как только всякое движение на улицах города растворялось в далеком мерцании нагих звезд, высокая старуха с вытаращенными глазами на открытом лице подходила к окну, из которого до самого утра высовывалась в ожидании дочери.
Когда она различала какой-то — силуэт (она жила на улице Людей-Без-Теней) в единоборстве тьмы и света, лившегося из фонаря, она надевала очки и вытягивала шею, снедаемая горячим желанием услышать шаги дочери. Она? (Господи! Сегодня она задерживается куда дольше, чем вчера!) Нет. Она хорошо знала, что это не дочь. Дочь никогда не шла пешком, она приезжала в автомобиле, который притормаживал, прежде чем завернуть за угол, чтобы мать не увидела сопровождающих…
«И где это она проводит ночи?» — вздыхала порой старуха, когда на смену ее глубокой тоске не приходили обычные утешительные мысли. Такая добрая девочка, такая ласковая, такая хорошенькая! Вот только характер у нее независимый и большой недостаток — презирает злые языки и ни в грош не ставит соседок, которые сейчас тоже подсматривают в щели ставен, умышленно плохо прикрытых. Старуха была не глупа и хорошо знала, что за занавесками, то и дело колышущимися под дыханием сплетниц, скрывается тысяча недреманных глаз. А столько губ шепчет вслух о том, что дочь, ее дочь (такая добрая, такая ласковая, такая хорошенькая!), пьет и курит в барах с мужчинами!
— Лгуньи! Идиотки!
И старуха, упав духом, порой пряталась в плесени своего негостеприимного нижнего этажа и ложилась на постель; сердце ее разрывалось от стыда, который она частенько изливала в неудержимых слезах. Но ей удавалось быстро побороть себя, и она возвращалась к стулу у подоконника и упиралась локтями в безответную подушку; этот стул стоит здесь уже годы, чтобы, когда пройдет усталость от стирки белья и мытья пустых ночных горшков сеньора Ретроса, она могла насладиться своим единственным удовольствием в жизни. Другими словами — удовольствием смотреть на прохожих и притворяться живой на улице Людей-Без-Теней.
Но однажды ночью она поняла, что просто-напросто ждет свою дочь. И хотя утром решила не повторять больше этой пытки, все же, быть может, из бессознательного желания кому-то отомстить, она никогда больше не ложилась до приезда полупьяной скандалистки, которая в бешенстве набрасывалась на нее:
— Почему это вы еще не в постели? Разве я не говорила вам, чтобы вы ложились? Мать у меня глупеет не по дням, а по часам!
— Я не ложилась, чтобы согреть тебе постель, дочка.
И эта негодяйка начинала неистово вопить:
