— Да когда же вы от меня отстанете? Я не ребенок, слышали? И хватит с меня, хватит, хватит! Сыта по горло!
Но старушка все-таки ждала дочь, и лицо у нее было убитое, а еще больше искажала его зима: за окнами оно казалось изборожденным морщинами, появившимися от слез, которые текли на стекла из безумных глаз ветра.
Впрочем, как только разъяснивалось хотя бы на несколько минут, мать снова начинала следить за улицей, особенно внимательно прислушиваясь к шуму мотора, который приближался медленно, как надежда.
Нет. Это опять не она. Надо ждать ее до ужасного, мертвенно-бледного часа рассвета.
Тогда она закрывала окно и оставалась стоять там, выпрямившись, прислонившись к спинке стула, в кофте, всегда выбивавшейся из-под залатанной юбки. Однажды, в жутком мертвенном свете раннего утра, дочь так и застала ее в этой позе, неподвижную, выпрямившуюся, молчаливую, страшную.
— Матушка, — робко сказала дочь, — вы спите? Вы не согреете мне постель?
Но старуха не ответила. Она стояла как-то странно — непреклонная, неподвижная, мертвая, — стояла и ждала.
— УЖАСНО ЖДАТЬ!
— Матушка, согрейте мне постель! — снова попросила дочь, а потом вдруг закричала, и первый крик подлинной скорби прокатился по охваченной ужасом улице. А в это время ветер из страшного сна начал шевелить занавески, и из них посыпались сотни глаз, растворившихся в мертвенной бледности рассвета, в котором парил вечный крик:
— УЖАСНО ЖДАТЬ!
Они снова принялись играть, и девушка, чтобы не чувствовать себя совсем одинокой, спросила своего партнера:
— Как тебя зовут?
Руки двух призраков раскладывали на столе фосфоресцирующие карты. Дождь, ласкавший стекла, помогал тишине заснуть.
— Меня зовут Мы-я. Это мое мистическое имя. Я узнал его на Празднестве Посвящения. Только тогда нам открывают наше настоящее имя, которое мы носим с момента появления на свет.
— А меня? А как зовут меня?
Он колебался, потом осторожно выговорил:
— Кажется, Ты-никто.
— Ты-никто. Я-никто. Да. Это мое имя, которое я получила при рождении, — вздохнула она, сама недовольная тем, что ей пришлось с ним согласиться.
Она положила на стол последнюю светящуюся семерку. И выиграла.
— С чего начинается посвящение?
Мы-я испытывал наслаждение от того, что притворялся, будто слово за словом импровизирует ответ (на самом деле он знал все наизусть).
— Сначала раскрывают тайну, которая приведет нас в Царство Мглы — на нашу настоящую родину, — и одновременно обучают нас путешествовать во мгле.
Изумленный возглас:
— Как?!
— Да, во мгле, в которой живем мы и в которой пребывает все сущее, пока мы не увидим таинственный свет, который осветит нам мир. Тебе страшно?
— Нет.
— Тебе придется долго ждать. А ждать — это ужасно.
— Я терпеливая. Как моя мать.
Руки двигались все медленнее, складывая карты в колоду. И капли дождя уже не были похожи на глаза, искаженные заплаканными стеклами.
— Дождь перестал. Идем со мной.
И Мы-я обхватил девушку (как легки мечты!), и они начали путешествие в темноте, а изумленная Ты-никто не понимала, как эта загадочная комната могла оказаться совершенно необъятной. У нее не было границ. Она была больше километра в длину. Может, даже больше двух. Она была огромна. Возможно ли это? Каким чудом Мы-я проникал сквозь стены комнат и домов, всегда во мгле, которая все разрушала, как бы создавая в то же время и новое пространство с несуществующими границами? Близко и далеко от всего. Под землей, в небесных подземельях, сквозь камни, сквозь горы, сквозь огромные города, сквозь пятна на солнце и черную лаву вулканов…
Вдруг Мы-я зашептал на ухо Ты-никто, отяжелевшей от зарождающегося сна:
— Теперь ты останешься здесь, в этой пещере, и будешь ждать. Быть может, долго. Даже если услышишь будильник, не шевелись и не старайся проснуться. Не поддавайся и крепче закрывай глаза. Прощай.
И уложил ее в уголке, на бархатистый пол, в который она погрузилась словно в матрас из пуха ламы.
Другая реальность порой наплывала в словах:
— А кто согреет мне постель? Ждать — это ужасно.
Но скоро сон сморил ее.
— Куда ты?
Мы-я не ответил и, как человек, для которого плавание во мгле вошло как бы в привычку, нырнул в нее и отправился в путь, уверенно плывя саженками, по-видимому, хорошо зная все дороги, перекрещивающиеся во тьме, которая затопляет мир, превращая его в единое море, у которого нет берегов.
К концу долгого плавания он попал в зону менее густой мглы, которую осторожно прорезало что-то вроде щели дупла мшистого дерева. Здесь он заскользил по стволу и, немного спустя, уже шел по нежно-травянистому пятну городского Парка Приятного Времяпрепровождения.
Странное дело: по-прежнему стояла ночь. Но множество детей резвилось повсюду, их фигурки виднелись в глазах у взрослых и на аллеях парка, посыпанных золотистым песком; они играли и водили хороводы, и, казалось, сейчас было уже действительно солнечное утро какого-то ясного осеннего дня.
