А потом, когда случаи антропофагии, хотя и умеренной, подтвердились (по крайней мере, выяснилось, что одна почтенного возраста дама осталась с обглоданными пальцами, а другая, помоложе, — без одной ягодицы), все возвратились в зал, чтобы сделать последние веселые пируэты с удовлетворенными желудками. И когда все уже собирались покинуть этот дом, которого никто не знал, дом, стоявший на улице, местонахождение которой никому не было известно, дом, принадлежавший семье, имя которой никому не было знакомо, дом, набитый людьми, которых никто не имел удовольствия знать, из уст в уста стали переходить слова надежды ненадеявшихся:
— Дадут шоколад! Дадут шоколад!
И тут эти несчастные, покорные судьбе неприглашенные-против-своей-воли-жить-на-планете, снова прислонились к стенам. Под их глазами, горящими нетерпением, были темные круги, на шее скрученный серпантин; они подстерегали тусклый свет раннего утра, который вырисовывал изможденные лица, видневшиеся через покрытые росой оконные стекла. Но как раз у выхода — было уже столько-то часов утра — произошло главное чудо этого вечера. Внезапно одна девушка, которую Эрминио до сего момента не замечал в людском водовороте, вынудила его остановиться на лестничной площадке и многозначительным движением сняла черную маску.
«И передо мной возникло то, что с тех пор я всегда называл Лицом, потому что никогда больше мне не пришлось увидеть подобной красоты — красоты шелка и меда».
Они смотрели друг на друга так, словно оскверняли запретную тайну, они улыбались, и Эрминио совсем просто сказал ей:
— Пойдем, Смеральдина.
(Почему Смеральдина? Потому что ему вспомнилось слово «смерть»?)
Но она, которую, быть может, звали совсем не так, смешалась с толпой, скачками спускавшейся по лестнице, и исчезла на улице, чтобы избежать неизвестно чего.
— Это поразительно! — глубоко вздохнул Эрминио-Велосипедист. — Поразительно, что любовь так часто кончается, не успев начаться. Впрочем, — не очень убежденно продолжал он, разбираясь в своих чувствах на скамейке в Кампо Гранде, — я мог увидеть ее еще, по крайней мере, два раза. И всякий раз на карнавале. В маске. Рядом.
С виду как будто чуждый проблемам, которые, однако, в конце концов все же привели его к Посвящению в члены Ордена, Эрминио неизменно пользовался трехдневной вседозволенностью, суматохой карнавала, чтобы расширить свои познания о поверхностной стороне жизни. В эти дни прирожденная людская агрессивность приобретала приятный и ритуальный смысл, ибо ее разукрашивали разноцветные ленты и звезды из серебряной фольги в пакляных кудрях карнавальных фей.
В эти дни по проспекту Свободы проезжали карнавальные фургоны, и между участниками шествия и зрителями, стоявшими на балконах, завязывались ожесточенные бои, в коих самым невинным оружием служили пульверизаторы с застоявшейся водой, которой поливались декольтированные спины, флакончики с вонючей жидкостью, перец, который сыпали друг другу в глаза, и ручные гранаты, которые, взорвавшись, осыпали противника колючими зернышками или режущими полосками бумаги блеклых оттенков.
Вспомнив все это, Эрминио рассмеялся: теперь его окружили призраки друзей его юности, и к их былой веселой резвости примешивалась ярость той ночи, когда они пытались убить скуку, избрав орудием шкуру все той же серой волчьей скуки.
— Идем в театр Аполлона!
(Тоже несуществующий, тоже превратившийся в призрак. Идем в театр Аполлона! Идем в театр бога Солнца!)
Мы пошли. Все пошли. И, собравшись гурьбой в ложе второго яруса, принялись расстреливать актеров, играющих на сцене, бумажными шариками и фасолью вперемешку с камнями, причем все это летело целыми пригоршнями. Но что это? Кто смеет с такой неистовой яростью ломиться в тонкие двери ложи? Это отважная группа враждебных призраков, которая осыпает нас градом насмешек в то время, как из партера летит град очищенных каштанов. (Мы погибли! Мы попали в окружение! Что делать?)
Тут один из нас — в его властном голосе прозвучала явная надежда — отдал приказ:
— За шлангом, ребята! За шлангом! Тащите шланг!
И тотчас самый решительный призрак из нашей когорты ударами кулака проложил себе дорогу и обнаружил шланг в коридоре, — там, где его держали пожарники на случай пожаров, установленных регламентом, но случавшихся всегда вопреки бюрократическим расписаниям. И, орудуя концом шланга, словно копьем, — он напоминал какой-то гигантский пульверизатор, — наш герой затопил сперва нападающих, которые надвигались размеренным шагом, а потом зрителей, сидящих в партере; жалкие, побежденные без всякой надежды на реванш, они стали складывать оружие.
Между тем в соседней ложе два или три пришельца из прошлого, одетые в костюмы Пьеро, вцепились в некую Коломбину (это была «она» — женщина с восхитительно красивым лицом, которую звали Жулия) и осыпали ее пудрой и мукой, а в это время некто, скрытый красным домино, упивался, медленно поливая ее всю с головы до ног.
