— Жалкий трус, вообразивший себя героем! — бормотал Эрминио, ползя по крыше с осторожностью человека, который на чужих ошибках учится искусству обретать равновесие в жизни. Остановился он с бьющимся сердцем лишь тогда, когда ему почудился отдаленный, пронзительный женский голос; женщина умоляюще звала:
— О Артур! О Артур!
Кто бы это мог быть? Кто-то, кто выслеживал его с полицейской хитростью? Ну и ну! Что это за навязчивая идея — приплетать полицию ко всем своим страхам и повседневным заботам? Быть может, это просто какая-то безумная женщина (голос был явно женский). Ибо только сумасшедшая могла бы бродить в такой час по скользким черепицам, взывая к какому-то Артуру.
— Надеюсь, это не король Артур из романов о рыцарях Круглого Стола, — пошутил он про себя, чтобы отогнать страх. Да и слышал ли он имя Артур или все это ему только показалось?
Однако призыв превращался в мольбу, явственно различимую, настойчивую мольбу:
— О Артур! О Артур!
И Эрминио, который теперь убедился в том, что Артур действительно существует, принялся размышлять, ибо его окружал непроницаемый туман. Артур? Кто этот Артур? Легкомысленный мальчик, который шутки ради сбежал на крышу и которого теперь ищет бессонною ночью несчастная, перепуганная мать? Или муж, преследуемый нежными мольбами вероломной жены, застигнутой в щекотливом положении? Тем не менее, кем бы он ни оказался, совершенно необходимо избежать встречи с матерью, женой или молящей любовницей. Однако, судя по тому, что голос женщины все приближался и приближался, столкновение было неизбежно. Он прозвучал совсем рядом, и вскоре Эрминио увидел эту женщину прямо перед собой; она в изумлении завопила:
— Кто вы такой, сеньор? Что вы здесь делаете?
— Я разыскиваю моего котеночка, — солгал он, брякнув первое, что пришло в голову.
— А я — ручного воробушка, он вылетел из окна. Моего Артуриньо, — пояснила эта странная девица. И тут же забыла о существовании незнакомца и снова принялась настойчиво, с удвоенной силой кричать в белую мглу: — О Артур! О Артур!
Бедняжка Артур! Эрминио полз еще несколько минут, после чего обнаружил Артура, наполовину съеденного здоровенным котом с зелеными, горящими глазами и с окровавленным перышком в зубах. А тем временем хозяйка Артура упорно старалась издалека подозвать его ласковыми окриками, смягченными лунным светом:
— О Артур! О Артур!
— И натерпелся же я страху! — бормотал велосипедист, поднимаясь в гору по дороге на Синтру как раз в том месте, где запах зловонных вод речонки напомнил ему о самом трудном в этом приключении, — вонючая клоака всегда вызывала у него в памяти эту минуту: переправу с дома, в котором жила Леокадия, на соседнее здание, — он сделал опасный прыжок с параллельной стены на трубу мусоропровода, продырявленную неукротимыми ливнями. И все это время его преследовали нечистые искушения. Хоть бы полиция не схватила Лусио! (Он яростно подавлял в себе желание увидеть его арестованным.) Нет, несчастный, нет! Он хотел, чтобы Лусио был на свободе, на полной свободе. Он даже лучше сумеет скрыть от себя и от других любовь, которая уже давно привязывала его к Леокадии, — этот хрупкий мостик, по которому ни один из них не отваживался пройти.
— О Артур! О Артур!
И тут, осаждаемый чувствами и мыслями, которые путались от предрассветного холода, он чуть было не съехал по черепице вниз на улицу Теней-Без-Людей. Его спасло от смерти то, что он инстинктивно уцепился за ветку какого-то ползучего растения с крепкими корнями. Впрочем, больше всего огорчило его то, что он не узнал окна Фракии, — это трудно было угадать, так как все мансарды казались ему одинаковыми. В конце концов он заметил освещенное окошечко — явление не слишком заурядное в три часа ночи. «То самое», — радостно решил он. Решил не только потому, что увидел свет, но и потому, что увидел нечто вроде садика на карнизе, который он прекрасно узнал. Два горшка с геранью и один с мятой, которую постоянно жевала Фракия («Чтобы поцелуи хорошо пахли», — говорила она с улыбкой, алой, как огонь). А в середине, надо всем возвышаясь, красовался неизбежный ящик с металлическими листьями дикого кизила.
Он подобрался поближе к окну, чувствуя, что на сердце у него теплеет при мысли о товарищах и друзьях, которых было так много в его безумном мире, где на каждом шагу подстерегают ловушки и засады. Осторожно, очень осторожно, с напряженным вниманием выбирал он место, куда поставить ногу так, чтобы не, слышно было скрипа подметок. Он вздохнул глубоко только тогда, когда в окне увидел женскую фигуру.
Женщина, настоящая женщина. Полуголая, она сидела на корточках в цинковом тазу и не спеша смывала губкой пену, стекавшую с ее шеи, плеч и груди. Здесь, вдали от всех, одна-одинешенька, эта женщина принимала ванну под лупой, вдыхая запах мяты и холодный воздух нарождающегося утра, в то время как на крыше от трубы к трубе, от черепицы к черепице перелетал отчаянный крик безумной, одетой в белое:
— О Артур! О Артур!
