Но тот, в своем неизменном алентежском плаще, даже и не расслышал вопроса и принялся старательно открывать дверцу клетки, чтобы выпустить птицу, которая в конечном счете тоже была механизмом и которая, пока тянулась нить ее полета, вычерчивала несколько полных кругов возле места сеньора Орты в зеленом ряду. Но так как это была металлическая птица-автомат и только оперение на ее полой внутри голове было сделано из настоящих перьев, то где уж ей было стремиться узнать, что такое свобода!
И она добровольно вернулась в клетку.
Сейчас сеньор Ретрос, далекий от тех былых дней, часов и химер, тащился в свое кафе — кафе пенсионеров. Он улыбнулся. Славное было времечко, когда он думал только о спасении мира, когда он страдал за некий общественный грех, который сыновья не богов, а людей должны были искупить голодом, бедностью, борьбой, тюрьмой, безрадостной, постыдной жизнью.
На свое счастье, он нашел свое место в жизни. Перенял то равнодушное усердие, с которым составляются коммерческие документы.
«Разве вы не знаете, что к клиентам обращаются не „Ваше превосходительство“, а „Ваша милость“? Вы этого не знаете? Можете идти на все четыре стороны!» — с этими словами его уволил первый же начальник, указуя ему на дверь тем жестом, каким обрекают на вечные муки.
Подстегиваемый унижением, он повиновался и научился носить подобающие ему галстуки. Научился неторопливо снимать шляпу на каждодневных похоронных процессиях живых посредственностей. «Сообщаем Вашей милости, что цены на…» Он потолстел. Стал миролюбивым. Ручным. Обзавелся визитными карточками. Письмами с выражением соболезнования и поздравительными открытками на случай, когда подают жареную индейку с каштанами. Руки сложены на брюхе. Он прогнил. Обленился. Но в самых сокровенных тайниках его души по-прежнему тлел огонек, который ничто не могло погасить, даже пенсия, которую он ходил получать в конце каждого месяца с методической неукоснительностью; это животное было связано узами брака с горой мяса, которая кое-где поросла волосами и очертания которой смутно напоминали женщину, губы которой словно пожирали слова, и сеньор Ретрос — само собой, в глубине души, где таятся те желания, которые приходится обуздывать, — страстно мечтал, чтобы в один прекрасный день этот рот перестал дышать.
Любимым местопребыванием сеньора Ретроса было кафе Монтезол, — там проводил он томительные послеобеденные часы, устроившись в углу, где спалось наяву и где собиралась кучка посетителей, всегда одних и тех же, которые учились там искусству превращения в трупы в бесконечных разговорах, напоминавших пережевывание плесени. Нередко казалось, что они произносят слова, которые уже произнес невесть когда неизвестно кто и которые парили в бесконечных повторах, словно бесполезный дымок, словно в надежде опуститься на чьи-то губы, готовые принять их, оживить звуком и теплом слюны, чтобы слова эти снова притворились существующими.
В тот вечер один из членов этой группы — у этого члена были прекрасно подстриженные усики, напоминавшие мох, — говорил, покачиваясь на расшатанном стуле:
— Сегодня я прочитал в газете, что один английский палач покончил с собой: его преследовал призрак последнего казненного нм человека, и он этого не выдержал.
— Быть может, его замучили угрызения совести от того, что он повесил человека, возродившегося к новой жизни, — зевнул один из посетителей; то был для него счастливый миг, ибо он вдруг понял, что живые отличаются от мертвых способностью зевать.
Из кучки донесся еще один голос — такие голоса металлически изрекают общеизвестные истины:
— На самом деле наказание, подлинное наказание, состоит в том, что человека заставляют два-три месяца сидеть в одиночке, словно в чистилище, в ожидании неведомого дня гарротирования или расстрела.
Другой голос — безапелляционно:
— Поверьте, большинство людей, участвующих в этом жутком представлении, организующем смерть бюрократическими методами, возрождается к новой жизни.
Сеньор Ретрос клевал носом: ему смерть как хотелось спать. Который теперь может быть час? Он посмотрел на часы. Ах, да. Стоят.
Тут взял слово самый здоровенный малый из всей компании: он был совершенно уверен, что уж он-то пробудит кафе, город, мир. Как приятно слушать самого себя, как приятно видеть в зеркале, висящем напротив, слова, вылетающие из твоих губ!
— Хотите знать, что сделал бы я, будь я диктатором в какой-нибудь нецивилизованной стране, где существовала бы смертная казнь? — начал он. — Я издал бы шифрованный закон, в основу которого легло бы следующее положение: если суд решит, что преступник заслуживает высшей меры наказания, судья, вместо того чтобы торжественно произнести приговор, стоя между двумя солдатами, салютующими своими старыми, ржавыми саблями, наоборот, объявит, что подсудимый оправдан.
— Оправдан? — воскликнул один из слушателей, заранее ужасаясь предвкушаемой развязке.
