— Я думаю, непременно должна быть поговорка более или менее такая, дона Виоланте: пусть каждый смотрит на вещи теми глазами, какие у него есть.
— Теми, какие даровал ему бог.
— Можно и так. А вот у меня скорее всего катаракта.
— Катаракта?
— Да. Вообразите, я тщательно размышлял, я шел от догадки к догадке, и вот я почти готов признать, что смерть Жасинто так же важна, как и разбитые стекла.
Дона Мария Празерес подумала: светящийся профиль погас, золотая монета стерлась, все стало темней и бедней; но она возразила доктору, хрипло, категорически:
— Сколько философии вокруг какого-то кучера, доктор.
Падре Авел поднял правую руку, стараясь умерить страсти:
— Что прошло, то прошло, как говорил, не знаю кто. Может быть, маркиз де Помбал после землетрясения: мертвецов следует хоронить… Не очень в точку, потому что мы, как я вижу, никак не можем похоронить Жасинто… Но спокойствие, спокойствие, давайте все-таки его похороним и подумаем о живых. Что слышно от Леополдино, дона Празерес? Нет ли еще письма?
Отчего так холодно? Деверь еще одна ее мечта. Она взглянула на почти угасшее пламя и на мгновение увидела его, он сидел у огня и рассказывал свои небылицы: каннибалы, Соломоновы копи. Она простила ему его негритянок, водку и даже улыбнулась, но, подняв глаза, увидела мужа, бесформенной глыбой развалившегося в кресле. Образ Леополдино исчез, улыбка тоже; хватит, хватит иллюзий, она вновь опустила голову; черные волосы сверкнули.
— Нет, падре Авел, он не писал больше.
Алваро Силвестре продолжал быть таким же, как до ужина. В душевном столбняке. То не была привычная его холодность, переходящая, как правило, в крайнее отчаяние. То не было полное погружение в угрызения, страхи, сомнения, скорей, некая летаргия, под крылом которой воспринимается все, но заторможенно, как во сне.
Вечер прошел в странной внутренней безмятежности; ни один комментарий, ни одно упоминание о преступлении не задевало его; только когда падре спросил о Леополдино, что-то поколебало зыбкое его спокойствие. Он начал думать, что бы это могло быть. Он был одет до сих пор в тот самый овчинный тулуп, в котором ходил в Коргос, и, сунув руку в карман, нащупал бумажку, скомканную второпях в кабинете Медейроса; «…честью моей клянусь, что всю свою жизнь грабил… у прилавка, на ярмарках… из имущества, принадлежащего брату моему Леополдино… Клянусь также, что меня подстрекала дона Мария дос Празерес Пессоа де Алва Саншо Силвестре, моя жена… и я крал везде». И смутная, но грубая догадка, что, описав порочный круг этих дней, он вернулся к исходной точке своих страданий, ранила его в самое сердце, он резко встал с пустой бутылкой в руке. Доплелся до двери, готовый рухнуть на каждом шагу, и закричал так, что никто не понял, просьба это или протест:
— Бренди есть в этом доме? Есть бренди в этом доме в конце концов?
На следующее утро деревенская улица, полная народу, кипела разговорами. Важная новость: Алваро Силвестре, вот кто рассказал о любви Клары и рыжего слепому, о любви и обо всем прочем, потому что ведь рыжий и Клара ну зашли далеко, хотя дьявол их знает там, что у них было и чего не было. Силвестре застал их в сарае гончарной мастерской в шестом часу утра, понесло его к мастерской в такую рань. Застал, значит, на месте преступления, а уж потом…
— Что потом?
— Известно что, приказал позвать слепого и все ему рассказал. Лоуренсо, приказчик, слышал их разговор в конторке магазина, а вчера вечером туда заходили Торрейра, Албано-цирюльник, Гедес и другие, и он сам им сказал. Вот вам и все.
— Потому нас и прогнали со двора. Совесть у них нечиста.
— Истинно так. А Лоуренсо теперь придется искать другое место.
— Вот то-то и оно, где-нибудь подальше отсюда.
Воскресенье, день обедни, приема у доктора, игры в кабаках, день, когда ребятишек отводят к цирюльнику под горшок: горшок надевают им на голову, и Албано обрезает вокруг, до края; потом горшок снимают, мальчика причесывают и долго стригут, и он не делается похож на медведя только потому, что, как ехидно сказал Роша, не было еще медведя, у которого шерсть на голове росла лесенкой; сам Роша своего сына отвез в Коргос и отдал учиться в парикмахерскую высшего мастерства.
На церковном дворе, в тавернах Гедес, Торрейра, те, что разговаривали с Лоуренсо, свидетельствовали, что все так и было. Под большим вязом, где обыкновенно оглашали распоряжения Жунты, Албано удовлетворял любопытство клиентов и, пока водружал горшок на голову пономареву сыну, подтверждал историю слово в слово:
— Это Лоуренсо нам сказал, как перед богом. Лоуренсо, и не верти головой. Или он у меня будет сидеть смирно, Антунес, или я не отвечаю за работу. Из-за таких вот клиентов Роша и говорит про меня разные глупости.
— Сейчас я всыплю тебе как следует, — пообещал пономарь сыну.
Падре Авел, отслужив обедню, счел нужным сделать что-нибудь для Алваро Силвестре и произнес проповедь:
