Все ясно, он блуждает в прошлом, и легко угадать, что ему вспомнилось: пенье летом во внутреннем дворике-садике, запах нардов и этот голос с легкой кислинкой (как у некоторых дорогих духов), в котором, по словам Инженера, была тайная жесткость, какая бывает только в голосе женщин, чье тело безразлично к ласкам, как ее тело, тело этой самой Пазиньи Суарес, «ныне отданное на потребу интеллигенции».
— Пóнято, — обрываю я. — Первое фадо — в честь Пазиньи Суарес. Дамы и господа, сейчас вы сможете услышать…
— Встань! — требует мой собутыльник.
— Правильно. Либо ты к публике со всем уважением, либо — прости-прощай. Дамы и господа, сейчас в исполнении выдающегося любителя Инженера Палма Браво вы сможете услышать… Как называется фадо?
— Никак, — отвечает он угасшим голосом. — И, вдруг сорвавшись на крик: — Никак, говорят тебе. Моя гитара не для шлюх.
Такое впечатление, что он принял всерьез комедию, которую сам же разыграл.
Он поднимается, кладет гитару поверх одной из бочек и возвращается ко мне; на лице гримаса отвращения, углы рта опущены.
— Трепотня. Все вы ненавидите фадо.
— Кто это — вы?
— Ты и прочие писатели. Не хватает только, чтобы оказалось, что ты — коммунист. — Плюхнулся на табурет, ссутулился удрученно. Ворчит: — Хотел меня напоить, да сорвалось. Я за год больше выхлебаю, чем ты за всю свою жизнь.
Вот-вот, а я что говорил? Постоянно настороже… Теперь он допился до новой вспышки озлобления, и нам остается одно: пожелать друг другу спокойной ночи и на том поставить точку.
Но он снова заговорил. Другим тоном, тем, которым заговаривают с человеком, если молчание его беспокоит:
— Я нахлестался, старина… — Он протягивает мне руку. — Sans rancune![36] А то поехали в Лиссабон, выпьем по стаканчику виски. По одному, а? В знак заключения мира.
С великим трудом мы выбираемся во двор, уговорить его подняться по лестнице и войти в дом — целое дело. На каждой ступеньке — остановка. На каждой ступеньке снова начинаются разговоры о Лиссабоне: вот город, где человек может надраться как следует, а уж потом — гони обратно в деревню. Икает: «Все города — ловушки». Снова икает: «Точно тебе говорю».
Доведу его до веранды — и домой, больше здесь делать нечего.
— Минутку, не спеши. Знаешь, по какой причине никому на свете нельзя блудить со своей законной женой? — Он замолкает в ожидании ответа, стоит молча, пошатывается. — Знаешь, — заводит он снова, — почему это нужно считать преступлением и карать по всей строгости закона? Фью-у, я тебе объясню. Поскольку законная жена — самое близкое и родное существо, какое есть у человека, а связи между близкими родственниками строго запрещаются. Ну как, неплохой ход?
— Холодно. Боюсь, что я простудился.
— В Лиссабоне мы тебя вылечим. — Томас Мануэл хватает меня за лацканы. — Нет, правда, старина. Подадимся в Каскайс, а то поедем слушать фадо. Может, встретим Пазинью Суарес. — Передернулся со злобой. — Холера. Какого дьявола мне вспомнилась Пазинья Суарес?
(«Да существовала ли в самом деле какая-то Пазинья Суарес?» — спрашиваю я себя теперь вполне серьезно.)
Разбирая чемодан, обнаружил номер журнала «Меркюр», посвященный Хансу Магнуму Энценбергеру. Подумалось: «Если когда-нибудь из всего этого — из всего, что связано с Гафейрой, — выйдет книга (а это уж зависит от того, удачно ли сработает перо и не подведет ли память), если когда-нибудь лагуна и деревня, живые люди и призраки снова придут ко мне, но теперь уже в рядах строк на площади двенадцать на четырнадцать и в гранках, испещренных другими символами (корректорскими пометками), тогда я непременно включу в текст полдюжины строчек из Энценбергера» («Politique et Crime» Ed. Gallimard):[37]
«Свидетельские показания были, в самом точном и буквальном смысле слова, выучены наизусть и вытвержены до одури, словно роли, так что в ходе процесса появлялись не реальные люди, а условные фигуры, которые эти люди сконструировали, исходя из своих характеров и биографий, а также исходя из своих версий: Анна Кальо появлялась не как она сама, а как некая исполнительница роли Анны Кальо»…
Для здешних жителей лагуна — сердце края, источник изобилия. Бурдюк. Островок. Островок воды, со всех сторон окруженный сушей и ружьями лесной охраны.
