Цюрих — великий город, не по числу жителей, а по своему влиянию. Здесь торгуют золотом и драгоценностями, здесь обрекают на вырубку тропические леса и затопляют низины в чужедальних краях, устанавливают на бушующих морях платформы с буровыми вышками, обводняют пустыни и создают новые, распределяют кредиты, которые тут же стекаются обратно в виде платежей, здесь отдаленные земельные участки достаются тому, кто больше заплатит, по знаку отсюда закрываются фабрики в одном месте и открываются в другом, громоздятся запасы пшеницы, соли и кофе, здесь готовы пушки и тачки всучить за деньги друзьям и врагам, здесь политику не делают, а нейтрализуют ее с помощью сверхдержавы, имя которой «мировая торговля»; под ее крылышком в Цюрихе русские встречаются с африканцами, израильтяне с арабами, мафия с Ватиканом. Как все это происходит, увидеть почти невозможно, да и кому придет в голову, что невзрачные на вид грузовички, пристроившиеся колонной между автомобилями ремесленников и переполненными городскими автобусами, покрыты изнутри броней и везут тонну золота из аэропорта на Парадеплац или же несколько миллионов долларов, отмытых от крови и грязи в швейцарских банках, с Парадеплац в аэропорт. Отменно одетые господа с черными дипломатами в руках, едва появившись на Банхофштрассе, тут же растворяются в шумном потоке покупателей, благо от крупнейшего банка до крупнейшего магазина детских игрушек рукой подать, а универмаги, кондитерские и обувные лавки дают истинным хозяевам города самое естественное укрытие — укрытие в толпе. И все же чувствуется, что деньги ищут выхода: на площадях, где раньше стояли небольшие дома с квартирами внаем, растут высотные офисы из стекла и бетона, в сердце города упрямо вгрызаются автострады, а школьные классы становятся все малочисленнее, потому что не могут же родители и их дети жить в учреждениях, не по карману им и заново отделанные квартиры в старом городе — эти апартаменты предназначены для господ из Рио-де-Жанейро или Торонто, им ведь тоже надо где-то остановиться, когда они приезжают на пару недель в Швейцарию, чтобы совершить сделку на вырубку леса или сговориться о монополии на производство турбин.
Город, расположенный у нижней кромки озера, подобен спруту, щупальца которого опутали весь мир. Он дает и берет, но вместе с деньгами, которые он загребает, в него проникают беспорядки, недовольство, неравенство, тревоги мира, и тогда его сотрясают волнения. Банхофштрассе вдруг покрывается осколками битого стекла, и никто в этом прекрасном, жизнерадостном и совершенно здоровом городе, обильно расцвеченном клумбами тюльпанов, не может объяснить, почему такое случается. Но потрясения проходят, и приметы мировых бурь сокращаются до коротких газетных заметок о том, что в отеле «Хилтон» убит ливанец, что в Клотене арестован итальянский банкир или что в окружной тюрьме повесился подследственный.
Этот подследственный был пожилой немец, которого задержали во время летней проверки дорожного движения: его машина была битком набита серебряными слитками, а он не хотел говорить, откуда они взялись. Возникло предположение о связи с крупной противозаконной операцией по торговле серебром, при раскрытии которой застрелился цюрихский финансовый советник. Расследование затянулось, как затягивается большинство расследований подобного рода, срок предварительного заключения продлили, чтобы, как было сказано, исключить возможность преступного сговора, наступила осень, а дело не прояснилось, тем более что подследственный отказывался давать какие бы то ни было показания, и вот в воскресенье, за неделю до рождества, немец удавился в своей камере. И хотя самоубийство в тюрьме предварительного заключения юристам не по душе — оно дурно влияет на общественное мнение, — в нашем случае оно было принято к сведению с некоторым облегчением. Дело, правда, остается нераскрытым, но со смертью подследственного оно утрачивает актуальность, то, что требовало скорейшего решения, перестает существовать, и если вслед за этим ничего не происходит, то вся история вместе с сопутствующими ей темными обстоятельствами постепенно предается забвению.
И в самом деле, речь об этом человеке зашла только через несколько лет — в разговоре, который я вел с одним прокурором в его рабочем кабинете. Прокурор был другом моей юности, в тот день я пришел к нему в связи с правонарушением, случившимся по соседству; он занимался его расследованием.
Когда я рассказал ему все, что знал, мы поболтали немного, обменялись мнениями о своей работе, и я спросил его между прочим, что в его профессии ему в тягость. Признаться, я ожидал, что он заговорит о постоянном соприкосновении с дурными сторонами человеческой натуры, о бесполезности борьбы со злом. Но услышал нечто совсем другое.
— Нераскрытые дела, — не задумываясь ответил он. — Нераскрытые дела.
