Нежась на солнышке, мы в безмятежном молчании смотрели друг на друга, но каждый был занят скорее собой и старался утаить от другого свою опустошенность. Потом старик стал вспоминать времена, когда еще не было дамбы, люди с той стороны перегораживали реку большущими ящиками и ловили крупную («вот такую») рыбу. Ему хотелось о многом поведать, многим поделиться, в голове у него царила неразбериха — толчея, если можно так выразиться, из-за которой он перескакивал с мысли на мысль, как белка с ветки на ветку; провожая, к примеру, глазами реку, струившуюся к озеру в темпе аллегро модерато, он поднимался памятью вверх по течению — навстречу горам праха, чтобы сказать своим скрипучим голосом, как давно мы знакомы.
— Помните? Мы познакомились во время моего отпуска (со мной и сын был, помните?) у одного коренного швейцарца, родом он из Левента, а жил в Генуе, у него еще гостиница была в Комо. Или в Белладжо? А впрочем, какая разница, говорят, нет смысла напрягаться и вспоминать то, что потом само собой придет, и все-таки мне кажется, в Белладжо, да-да, совершенно точно, у меня до сих пор перед глазами большая фотография в коридоре и столовые приборы, на которых выгравировано название гостиницы. Как же она называлась? Ах ты господи, выскочило из головы, я ведь давно небо копчу — мне девяносто один, но жить пока не надоело, каждый новый день чему-то учит, вчера, представьте, слышал в мясной лавке, одна старушка говорила: «Еду в Лондон, хочу на дорогу съесть рагу». А вы знаете, мы с Монтемари до сих пор играем в шары! Вы знакомы с Монтемари? После того как он проиграл в финале всетичинского чемпионата из-за камешка, его все так и зовут «Камешек». Давно это было. Камешек задержал шар на какой-то миллиметр, но этого было достаточно, чтобы Монтемари проиграл. Долго потом не мог успокоиться.
Я хотел вставить слово, но, вспомнив, что он глухой, ограничился кивками и удивленными жестами. Подняв глаза, я вижу наверху, настолько близко, что мы могли бы вполголоса поговорить, загорелую девушку. Девушка улыбается и в ответ на мое быстрое, не замеченное стариком приветствие почти по-приятельски машет рукой. Тут старик вдруг поднимается, и мне приходится, вытянув шею, вертеть головой вправо и влево, чтобы не упускать ее из поля зрения. Болтовня старика прерывается долгими паузами, и когда он снова ухватывает потерянную при очередном скачке нить разговора, то все больше походит на надоедливую крикливую птицу. Меня это начинает тяготить, в душе нарастает невольное раздражение. Минутку, что там показывает мне девушка, пользуясь языком глухонемых (любимое детское развлечение)? Я понимаю, что не понимаю ничего, и девушка медленно повторяет: «Терпение». Терпение? Да, конечно, весело киваю я, спеша добавить мысленно: «Ангельское», а заодно вспоминаю вдову с ежевичным мороженым в руке, которая сказала: «Geduld bringt Rosen»[56]. Старик замечает знакомую женщину, играющую на мелководье с детьми. Окликнув ее своим пронзительным голосом, он моментально отходит от меня и направляется к ней, еле сдерживаясь от нового приступа восторга, на этот раз вызванного видом обнаженных прелестей хорошенькой мамочки. Он сразу же включается в игру (я слышу восторженные детские крики): быстрым движением сводя под водой руки, старик поднимает бурун такой высоты, что можно только подивиться его ловкости.
