К е р н э р, поклонившись, уходит.
Сидящие за столом молча провожают его взглядом.
С е д е ч и (торжествующе). Ну вот и этот наконец раскрылся! Он же нагло врет. Вконец изолгался.
Ф а б и а н (спокойно). По моему мнению, новые показания Кернэра проливают свет на все неясные до сих пор вопросы. Конечно, он дал ложное заключение ради денег, а Лукич — по недомыслию.
П о н г р а ц. А Шолтэс?
Ф а б и а н. Шолтэс здесь ни при чем.
С е д е ч и. С этим делом пора кончать. Ведь ясно как божий день — Шолтэс невиновен, он держался корректно, работал, как всегда, аккуратно, добросовестно.
П о н г р а ц. Да не торопитесь вы… Я считаю, эту партию необходимо доиграть до конца.
Ф а б и а н. Не понимаю — что ты намерен еще выяснять?
П о н г р а ц. Самое существенное. Подумайте… Кернэр знал, что канаты негодны, Лукич — подозревал, эту истину мы выяснили. Но почему Шолтэс проявил слепоту? Он что, ничего не видел?
С е д е ч и. В его задачу входило только одно — обеспечить выполнение монтажных работ в срок.
П о н г р а ц. Даже при наличии негодных канатов?
Ф а б и а н. У него на руках имелись заключения двух экспертов, в них черным по белому было зафиксировано — канаты годны к монтажу.
П о н г р а ц (с раздражением стукнув кулаком по столу). Эх, черт подери!.. Смотрел бы лучше не на бумажки, а на канаты! (Стенографистке.) Позовите Демека!..
Правая часть сцены погружается в темноту.
БРАКОРАЗВОДНЫЙ ПРОЦЕСССнова освещена левая часть сцены.
Х о л л о д и (Еве). Итак, в первый субботний вечер вы танцевали, приятно провели время и потом часто встречались. А теперь расскажите нам о том субботнем вечере, когда вы болели и Тамаш навестил вас в студенческом общежитии…
Свет из зала суда переключается на ту часть сцены, где находится изолятор студенческого общежития. За столиком в домашнем халатике сидит Е в а, читает. Рядом с ней — В е р а. Она листает большой альбом. Обе некоторое время молчат.
Е в а (вынимает из-под мышки термометр, смотрит на него). Тридцать восемь и два.
В е р а (поднимает глаза). Это пустяки.
Е в а (прячет термометр в футлярчик). Тридцать восемь и два для тебя пустяки?
В е р а. Конечно, пустяки.
Е в а. Посмотри горло. (Раскрывает рот.) А-а-а-а!..
В е р а. Еще есть краснота.
Е в а. Сильная?
В е р а. Как дивный венецианский пурпур. (Показывает открытый художественный альбом.) Гляди, вот такой… Ярко-красный, как у Тициана. Нравится?
Е в а (раздосадованная, отворачивается). Ну ладно, с меня довольно.
Вера продолжает листать альбом.
(Минуту спустя.) С кем ушла Клари?
В е р а. Поехала в Оперу с новым знакомым.
Е в а. А Юдит?
В е р а. Укатила за город с доктором, у которого машина «Вартбург».
Снова молчат. Читают.
(Спустя несколько мгновений закрывает книгу.) Очень уютно в общежитии в это время… Правда? Кругом тишина, комнаты совершенно пустые. Читай себе спокойно. Даже небольшой жар ощущается как нечто приятное… Тридцать восемь и два… Как будто выпила стаканчик джина…
Е в а (ворчливо). Эх, дурочка ты! Хоть утешай-то не так глупо. Нет ничего хуже, как в полном одиночестве прозябать в субботний вечер в общежитии. Все ушли развлекаться со своими друзьями… Танцуют, слушают музыку, разгуливают где-то по набережной Дуная, а кто-нибудь даже кейфует в уютных кафе-эспрессо… Стараются вскружить друг другу голову… Пьют вино, а не полощут горло кипяченой водичкой… Знаешь, я стараюсь, чтобы по субботам со мной не случалось никаких неприятностей. Все беды, огорчения, заботы я прячу в шкатулочку и весь этот скопившийся за неделю хлам выбрасываю в окно… и с легким сердцем ухожу из этой тихой обители. А ты меня убеждаешь, будто здесь приятно сумерничать в эту пору, да еще в полном одиночестве. Скажи, а почему ты каждую субботу остаешься дома?
В е р а (тоскливым взглядом окинув свои ноги). С этакими-то ходулями? С окулярами в шесть диоптрий? Помилуй, кто же меня, такую страшную уродину, пригласит?
Е в а (неожиданно воскликнув). Тамаш!
И действительно входит Т а м а ш.
Как ты здесь очутился?
Т а м а ш. Не суть важно.
В е р а. Зайцем проскочил?
Т а м а ш. Ухитрился. (Еве.) Чуть было не наскочил на дежурную. Я ведь не знал, что ты в изоляторе. Что с тобой?
