В о н ь о. Теперь моя очередь.
Б о д а к и
Ш а й б а н. Постой! Он попросил у нас убежища.
Б о д а к и. А чего он тогда вносит раздор?
А л м е р и. А ты?
Б о д а к и
В о н ь о. Написали на стенах домов, где нас разместили на постой: «Венгерские собаки, лайте у себя дома!»
Р е д е ц к и. Проклинают нас, будто мы повинны во всех их бедах.
В о н ь о. В девятнадцатом году вы напали на нас как разбойники{189}. Вздумали разжиться за счет нас, отхватить еще кусок нашей территории!
Ф о р и ш. А кто был зачинщиком? Не вы ли?
Р е д е ц к и. Уж не собираешься ли ты рассказывать басни о Сватоплуке{190}?
Ф о р и ш. Достаточно вспомнить жизнь моего отца да и мою собственную. Вы запрещали нам пользоваться нашим родным языком! Закрыли наши школы! Я, между прочим, тоже отбывал венгерскую солдатчину. Приходилось перед всей ротой драть горло и петь издевательскую песню: «Я — придурковатый словак».
А л м е р и
Р е д е ц к и. И все-таки мы принесли им свет!
А л м е р и. Не слишком-то это много. Мы притесняли их, вот в чем правда. Но и вы не больно-то старались понять нас. Наиболее лаконично сформулировал мнение о венграх один из ваших известных историков: за многие тысячелетия приход венгров в Европу явился величайшим бедствием, обрушившимся на славян.
Ф о р и ш. Кто это сказал?
А л м е р и. Палацкий{191}.
Ф о р и ш. Он не словак, а чех!
А л м е р и. Не все ли равно?
Ф о р и ш. Нет, конечно!
М о ж а р. Немец вышел из виноградника.
Ф о р и ш. Он не должен меня видеть. Если увидит, мне капут.
Д ю к и ч. Немцы всю войну посмеивались, дескать, скорее щетина вырастет на рыбьей чешуе, чем примирятся между собой натравленные друг на друга обитатели цыганского табора Восточной Европы.
Ш а й б а н. Ты видишь что-нибудь в пограничной зоне?
М о ж а р. Все дороги безлюдны.
Ш а й б а н
П е т р а н е к. Зачем ставить его в известность?
Ш а й б а н. Потому что мы были солдатами.
Р е д е ц к и. Господин капитан, связисты недомогают.
Ш а й б а н. С каких это пор?
Р е д е ц к и. Купили у какой-то тетки сметану. Она оказалась кислой. А теперь сидят все в дубраве на корточках, никак не могут оправиться.
Ш а й б а н. Что мне с вами делать… Что говорят люди?
А л м е р и. Искренне рады.
В о н ь о. Очень рады.
Б о д а к и. Радуются.
Д ю к и ч. Не нарадуются.
Р е д е ц к и. Душевно рады.
Ш а й б а н. Я решил так — будем сдаваться.
Б о д а к и. Ну нет!
Ш а й б а н. У нас имелось две возможности: либо перейти границу — это мы отвергли, — либо сдаться. Третьего не дано.
Б о д а к и. Что ж, мне в плену прозябать? После трех лет, проведенных на фронте?
Р е д е ц к и. Это все же лучше, чем гнить в яме.
Ш а й б а н. Нас возьмут в плен не в бою. Мы сообщим им о своей готовности капитулировать и сложим оружие.
Х о л л о
Ш а й б а н. Что тебе нужно?
Х о л л о. Я тут подумал. Как же так, вы тут рассуждали о готовности сдаться, капитулировать, а бойцы на передовой ничего об этом не знали?
Ш а й б а н н е. Разве им никто ничего не сказал?
Ш а й б а н. Не помню. Не берусь утверждать, что мы поставили солдат в известность.
А л м е р и. Что ж, давайте разбираться дальше, авось там прояснится!
П е т р а н е к. Но ведь это самое важное! Знай солдаты обстановку, они не стали бы стрелять в русских!
А л м е р и. Неужели тебе не понятно, что мы как раз и хотим доискаться до истины?
Ш а й б а н. Я сказал: сложим оружие и сообщим об этом русским. В этом случае, как пишется в их листовках, можно рассчитывать на свободное возвращение домой.
