В зале темно. Плихоцкий наклоняется и припадает губами к ее горьковатой от одеколона коже. Слышит вздох Малины. Интересно, темперамент это или игра? Она прижимается бедрами бесстыдно и многообещающе. Теперь вспыхивает красный прожектор, надо выпрямиться, остыть, я слишком поддался настроению, привет, девочка, потанцуем с прохладцей, cool, любовь тоже может быть холодной, cool love, а твои вздохи и прикосновения — дилетантство или профессионализм?
Старик — негодяй. Всего меня измочалил! — думает Плихоцкий. — Я ни секунды не принадлежал себе. Кто бы поверил? Три вечера подряд совещания, каждое почти до полуночи. А днем чертова мельница ярмарки. Ох, долго буду помнить. Вот уж умеет выжимать из людей семь потов! Как еще сам выдерживает. Ждем инфаркта, как говорят в министерстве. Пожил бы еще годок-другой, чтобы я созрел, подрос и вполне подготовился занять его стол. Он снова проучил меня, я еще многое мог бы у него перенять. Ярмарка — его коронный номер. Старый прохвост. Честно говоря, я недолюбливаю его. А за что любить-то? Погонщик, только без кнута в руке. Но, по правде говоря, восхищаюсь им. У нас ему нет равных. Прежде — разве что Зарыхта, но это совсем другая формация. Из неандертальцев. Эх, да что там! Лет этак через пять я превзойду Барыцкого в период его наивысшего расцвета!
— О чем ты думаешь? — спрашивает Малина.
Плихоцкий не отвечает, только улыбается.
— У тебя отсутствующий вид, — говорит она. — Я это заметила.
— Просто вспомнил, что надо сделать еще один важный звонок.
— Нельзя отложить до завтра?
— Нет. Впрочем, завтра уже наступило, — спохватывается он. — Я должен исчезнуть. Не вздумай закрутить роман с кем-нибудь из итальянцев. Доктор Парух будет присматривать за тобой — и завтра мне скажет.
— Не глупи. В котором часу выезжаем?
— Ровно в шесть. Кто не успеет, будет трястись в поезде. Ей-богу! Наш старик таков.
— Позвонишь мне в Варшаве.
Плихоцкий наклоняется, целует ее в губы.
— У меня есть твой номер телефона, — говорит он. — Варшава, ты моя Варшава…
И оставляет девушку на паркете: ведь все равно к ней тут же бросится прилизанный итальянец. Парух издали делает ему какие-то знаки, инженер пробивается к столику.
— В чем дело? — спрашивает он и оглядывается на паркет, после смены цветной линзы ставший золотисто-желтым. Малина, пожирая глазами своего итальянца и воздев руки, вибрирует всем телом в такт мелодии.
— Это не танец, а сплошное неприличие, — говорит доктор Миколай Парух, и трудно понять, восхищен он или шокирован. — Вы остаетесь?
— Едва дышу.
Они проталкиваются по сумрачному проходу, забитому парочками, в холл, потом лифт поднимает их на пятый этаж.
— Спокойной ночи, побудка заказана! — говорит Плихоцкий у своей двери.
Он запирается, сбрасывает пиджак, одной рукой освобождается от галстука, а другой торопливо набирает номер коммутатора гостиницы. Связывается по междугородному со своей варшавской квартирой и лишь потом смотрит на часы: без двадцати два. Дают Варшаву, голос у жены заспанный, но без тревожных ноток — она привыкла к его фокусам.
— Что-то случилось?
— Я очень тебя люблю, — говорит Плихоцкий.
— Объясни, что случилось. Я только заснула, и вдруг…
— Очень скучаю.
— Ты пьян? Знаешь же, с каким трудом я засыпаю…
— С чего бы мне быть пьяным?
— В такое время…
— Дорогая моя! Для любви хорошо любое время. Выезжаю утром, прямо в офис, но постараюсь пораньше быть дома.
— Даже не спросишь, что с моей выставкой, — говорит Мария Плихоцкая и кладет трубку.
Плихоцкий с минуту переваривает этот упрек. Отношения их таковы, что именно он постоянно оказывается в положении уязвленного. Потом раздевается, принимает душ; он мускулист, молод, выглядит гораздо моложе своих тридцати восьми лет, в отличной форме. И, будучи по натуре оптимистом, вскоре почти забывает о неприятности. Он возвращается мысленно к нынешнему совещанию, к сольному выступлению Барыцкого. Надо учиться, еще пару лет походить в учениках. Лишь бы завтра как-нибудь половчее затушевать эту никчемную демонстрацию. Напрасно погорячился. Ведь можно было выступить осторожнее, с позиции стороннего наблюдателя…
