Его взаимоотношения с шефом были особого рода. Качоровский, шофер с почти тридцатилетним стажем, числился заместителем заведующего транспортным отделом, но это была фикция: он ни дня не бросал баранки, а бумажек боялся как огня. Барыцкий, таскавший его за собой с предприятия на предприятие, из объединения в объединение, устроил ему повышение на бумаге, что имело свои ощутимые материальные последствия и издавна вызывало недовольство всех комиссий — ведомственных, специальных и из Высшей контрольной палаты. Но Барыцкий не желал расставаться с Качоровским. Сжился с ним. Он был близкий, верный, преданный человек, а эти достоинства Барыцкий умел ценить. Качоровский в свою очередь питал к нему особого рода брюзгливую и покровительственную привязанность. Это была редкая, настоящая мужская дружба.
Когда в первый день ярмарки Барыцкий вернулся поздно ночью к себе в номер, зазвонил телефон. Это Качоровский изменившимся до неузнаваемости голосом попросил уделить ему минуту для разговора.
— Сейчас? Ночью? — удивился Барыцкий.
— Да. Непременно сейчас.
— Что случилось?
— Так можно прийти?
— Ну… приходи.
Они вместе были на фронте, вместе после войны начинали и — в известном смысле — вместе взбирались вверх по служебной лестнице Барыцкого. Но никогда Барыцкий не видывал этого молчуна, словно бы медлительного, но с блестящей реакцией, в столь скверной форме. Качоровский, с землистым лицом, под глазами синяки, сидел посреди комнаты, сгорбленный, и, не отрывая взгляда от ковра, сцеплял и расцеплял узловатые пальцы.
— Что случилось? Говори же!
— Сына моего посадили.
— Мирека? Что натворил?
Качоровский долго не отвечал, и Барыцкий не торопил его, несмотря на сильную усталость и позднюю пору. Наконец тот выдавил:
— Я звонил домой. Анеля была в прокуратуре, ей сказали… групповое… групповое изнасилование.
Он поднял глаза на Барыцкого, который видел его насквозь, и разумеется, знал, какой он «в этих делах строгий», — как сам он сказал об этом тридцать лет назад, когда они были еще молоды. По-пуритански стыдливый. И чуткий к человеческим бедам, страданиям. Какое у него обостренное чувство собственного достоинства, идущее от требовательности к самому себе, к жене Анеле, тоже немногословной (Барыцкий, разумеется, был дружкой на их свадьбе), и ко всему на свете. Таких простых, порядочных и отзывчивых людей Барыцкий не много встречал в жизни.
— Групповое… групповое изнасилование, — повторил Качоровский, давясь этими словами.
Барыцкий вспомнил Мирека, прежде он частенько видел его, в последний раз, пожалуй, месяц назад. Парнишка забегал к отцу в гараж. Он походил на баскетболиста, очень высокий, с длинными, старательно ухоженными, волнистыми волосами, одетый, как и все его ровесники, в джинсы и водолазку. Красивый парень, удачный, — подумал тогда Барыцкий и высказался в этом роде, а Качоровский просиял.
Теперь, вспоминая это, Барыцкий старался понять. Групповое изнасилование — почему? Ведь у этого парня могло быть сколько угодно девушек. Девчата теперь отнюдь не строгих нравов. К тому же Мирек не какой-нибудь бандюга. Он и чуткий, и думающий, и любящий. Барыцкого приятно удивило, что паренек относился к отцу с какой-то исключительной теплотой. Запомнилось даже, как он ласково положил отцу руку на плечо.
— Такие времена, — сказал тихо Барыцкий. — Это теперь случается. К сожалению, часто.
Ничего другого не приходило в голову. Да, таковы нынешние времена, все меняется, весь мир мчится очертя голову вперед, и те, что послабее, не выдерживают бешеной гонки, стремительного темпа. И может, именно нервному напряжению, стрессам следует приписать все эти социальные недуги?
— Ох! — простонал Качоровский. — Но за что же такое Анеле и мне?
— На месте разберемся, как там и что, — сказал Барыцкий. — Может, удастся помочь…
— Я об этом не прошу.
— Да уж конечно, — буркнул Барыцкий. — Или я не знаю тебя? Разберусь сам. Может, парень не так уж и виноват? Знаешь, как бывает: девчонки сами лезут на рожон, а потом по разным причинам, иногда попросту из расчета — в крик. Надо разобраться.
— Я не об этом прошу.
— Так чего же ты хочешь от меня?
— Я должен… должен был с кем-нибудь поделиться. Давит меня это.
— И поделился. А теперь успокойся. Возьми себя в руки.
— Как он посмел! — закипятился Качоровский. — Господи! Ведь я же никогда не подавал дурного примера. Помнишь, наверно? — это было своеобразной особенностью их взаимоотношений: на людях Качоровский обращался к Барыцкому официально в соответствии с его продвижением по службе: пан хорунжий, пан капитан, пан директор, пан председатель, пан министр. Когда они оказывались вдвоем, говорил ему «ты». — В наше время мы и не слыхивали о чем-либо подобном. Чтобы девушку обидеть. На женщину поднять руку. А уж в нашей-то семье, избави господи… Помнишь, наверно? — простонал он в отчаянье. — Никогда не мог обидеть женщины, даже немки на фронте, даже шлюхи…
— Да, да, — сказал Барыцкий. — Я это знаю. Успокойся, Теодор.
— И за что Анеле такое наказание? Ты ведь знаешь Анелю. Сердце у нее разорвется.
— Успокойся, Теодор, — повторил Барыцкий.
