Зарыхта сел, сказал: — В больницу! — и прикрыл глаза. Бас Дурбача гудел, гудел, гудел непрерывно. Кароль старался не слушать. Выбоины и булыжник остались позади, машина заскользила по асфальту. Они окунулись в шум провинциального центра, такого же, как и всюду в подобных городках. Такие же блочные дома, те же торговые павильоны. Журналист острил — по крайней мере так ему самому казалось — и смеялся, потом начал допытываться у водителя, не внакладе ли он теперь, когда подорожало горючее. А Зарыхта вспоминал первую большую стройку, на которой дерзал вместе с Барыцким. Навязчивость воспоминаний становилась физически ощутимой. Он прижимал рукой напряженно колотившееся сердце. Если бы можно было избавиться от воспоминаний! Чем ехать сюда, надо было пойти в кино, лучше всего на комедию с де Фюнесом. И хохотать до упаду над его трюками. Убегать от воспоминаний, а не стремиться им навстречу.
Неразлучные? Да, действительно они долго были вместе, вроде бы похожие, но ведь уже на старте наметились различия. В Барыцком угадывался баловень судьбы, а Зарыхта как-то сразу уподобился тяжеловесному трудяге-копру. Так уж и осталось навсегда. Что значит — навсегда? Вплоть до сегодняшнего дня? Вплоть до могилы? Зарыхту не покидают мысли о смерти. Пока был здоров, в расчет принималась только жизнь. Он не мог припомнить, представляла ли для него тогда смерть какую-либо проблему. Пожалуй, с ней были связаны только хлопоты — требовалось в срочном порядке подыскивать человека на какую-то со вчерашнего дня освободившуюся должность. А теперь, когда оказался с ней лицом к лицу…
Он встрепенулся, открыл глаза: радостно возбужденный Дурбач размахивал маленькими ручками, уши его пылали.
— Это кошмар! — ораторствовал он, посматривая на Зарыхту. — Только драма, только несчастье способны сдвинуть дело с мертвой точки. Так у нас заведено. Беды поляка научают мудрости. Вот и теперь. Надеюсь, что за счет Барыцкого удастся наконец коренным образом решить проблему этих порочно спроектированных поворотов. А как по-вашему?
— Я не езжу на машине, не разбираюсь… — сказал Зарыхта.
— Да, не ездите, — согласился Дурбач и умолк более красноречиво, чем если бы договорил до конца то, что думал: с некоторых пор не ездите на машине…
Высадились возле больницы. Дурбач принялся искать по всем карманам кошелек, но прежде, чем нашел, за проезд заплатил Зарыхта. Журналист, повернувшись, разглядывал здание.
— Красотища? — произнес он саркастическим тоном. — В таком жить — не умирать.
Собственная острота развеселила его, но он тут же посерьезнел.
— Видите, товарищ Зарыхта? — журналист показал на желтые санитарные машины, стоящие во дворе. — Прибыло варшавское подкрепление.
— О чем вы? — спросил Зарыхта.
— Специалисты из клиники Министерства здравоохранения. Уже здесь. Обратите внимание — варшавские номера, — пояснил Дурбач. — То ли дело, когда ты лицо значительное. Даже помрешь в окружении светил…
Зарыхта смотрел на приземистое, мрачное двухэтажное строение с фасадом в стиле классицизма. То ли монастырь, то ли жандармское управление. Здание весьма неприглядное, позавчерашнее, крайне омерзительное, несмотря на светло-желтую штукатурку. В этой развалюхе после капитального ремонта можно было бы поместить интернат заводского ремесленного училища, и то с грехом пополам. Но чтобы повятовую больницу?
— С наполеоновских времен, — сказал Дурбач. — Даю слово! Это один из тех госпиталей, которые Наполеон строил перед походом 1812 года. Впрочем, кто-кто, но вы-то, товарищ Зарыхта, пожалуй, кое-что об этом знаете. В провинциальном захолустье все еще пугают своим видом эти наполеоновские госпитали. Однако новое уже подходит, уже грядет, верно? А там, в глубине, — он показал на многоэтажное здание, еще в строительных лесах, — если помните, товарищ Зарыхта, это именно та нашумевшая новая больница. Строят ее, строят и не могут выстроить. Когда ее должны были сдать? Сколько раз вычеркивали из планов?
— Почему я обязан это помнить? Я никогда здесь не был, — буркнул Зарыхта и солгал, ибо четкая, услужливая и зловредная память уже подсказывала, что его как-то привозили сюда, чтобы показать, какое значение имеет строительство новой больницы, но он отшутился, не пожелал войти в эту развалюху.
— А, не помните… — улыбнулся Дурбач так, словно знал и об этом инциденте. Вдруг он переменил тон и посерьезнел. — У меня к вам просьба, товарищ Зарыхта. Я войду с вами, ваше присутствие мне это облегчит. Здесь, в Н., ваша фамилия известна всем. А мне надо узнать, каково состояние Барыцкого. И побольше о несчастном случае. Только моя фамилия, сами понимаете, отпугивает. — И снова саркастически добавил: — Не любят нас, журналистов, ой, не любят! Верно, товарищ Зарыхта?
