— Снимите, пожалуйста, пальто, оно мокрое, — сказала секретарша. — Если хотите дождаться результатов операции, я отведу вас в приемную. Там уже приехало несколько человек из Варшавы.
Зарыхта, на секунду теряя контроль над тем, что говорит, простонал:
— Ох и скверно же у вас в больнице.
И почувствовал свою сопричастность к этому. Они или мы. Они или я. Сколько ошибочных решений принято им в те годы! А ведь хотелось всегда одного: двигать эту страну вперед. Лишь об этом помышлял он. Ненавидел трущобы, времянки, нищету. И не имел права на эту ненависть: он хорошо помнил сырые, затхлые подвалы, где родился и вырос. Между этими подвалами и обычной типовой квартирой М-3, возможно, больше разницы, чем между этой захудалой больницей и шикарной клиникой Министерства здравоохранения. Можно ли было преодолеть эту дистанцию прыжком одного поколения? Ему всегда казалось, что победить польскую отсталость можно лишь ценой забвения повседневных нужд. Ценой отчаянных усилий. Предельным самоограничением. Никто ничего не даст нам задаром. Мы должны полагаться на собственные силы. Надо затянуть потуже пояс. Так он действительно думал и в это верил.
Поскольку последнее время его часто угнетала неуверенность, он обратился однажды к Ванде, к единственному человеку, который по-настоящему был близок ему и предан.
— Как по-твоему, только откровенно, ведь ты умна и знаешь меня. Мои мысли. Почему я ошибался в оценках, пренебрегал человеческими нуждами? Только без недомолвок.
Ванда была странным человеком, ее собственная жизнь складывалась не слишком удачно — не успела выйти из девчоночьего возраста, как в ней появилась этакая стародевичья разочарованность. С отцом она была чутка и внимательна, но порой неумолимо прямолинейна. Это он ценил.
— Ты всегда был аскетом, — произнесла она, подумав.
— Что это значит? — вспыхнул он.
— Ты всегда был невзыскателен. Достаточно взглянуть на твою комнату. Разве так люди живут? Никаких потребностей. Как бы постоянно на чемоданах. Другие не чурались радостей жизни. У тебя на это не было времени. Мать права.
— Обвиняешь меня? — не на шутку испугался Кароль.
— Нет. Ведь я хорошо знаю, ты мерил на свой аршин и себя, и других.
Она смотрела ему в глаза с участием, но говорила осуждающим тоном:
— Я согласна с мамой, что ты уже давно, извини за прямоту, разминулся с новым временем. Ты страшно упрямый. Может, поэтому? И наверняка не понимаешь нашей эпохи: научно-технической революции и роста потребления. Этой обратной связи. Одно обусловливает другое. Современный голод, эта жажда потребления не вяжется с твоим представлением об обществе будущего, сложившимся у тебя еще в годы мирового кризиса, до войны. Своего апогея ты достиг в середине пятидесятых годов. И там остался. Сознайся, ведь к тем годам ты бы охотнее всего вернулся?
— Я был, вернее чувствовал себя тогда молодым.
— Вот видишь. Но по крайней мере ты никогда не был двуличным.
Это уже зазвучало как жалостливое утешение.
Доктор Клеменс Яхимович, с 1955 года заведующий больницей в Н., явился в тот день на работу с присущей ему пунктуальностью. Он настолько привык к своей больнице, что уже многие годы как бы не замечал ее материальной оболочки. Доктор прошел в кабинет, снял пальто и любимую старую шляпу (с некоторых пор он утратил былую элегантность). Надевая халат, обеспокоенно глянул в зеркало над умывальником. Мутное, искажающее отражение дешевое стекло не скрывало все более заметных изменений. Глаза блеклые, белки краснее, чем вчера, все лицо в синевато-багровых прожилках. К старости я сделался бело-красным, — кисло усмехнулся он.
Действительно, гладко причесанные седые волосы, прилегающие к черепу, словно эластичная шапочка, резко контрастировали с багровым оттенком лица. Вот уже два года этот шестидесятитрехлетиий мужчина, плечистый, с огромными, разбухшими, как у прачки, кистями рук и квадратным бульдожьим лицом, сохранял только видимость бодрости.
Ибо Яхимович начал внезапно, почти со дня на день дряхлеть. Едва ли не одновременно вышли из повиновения безотказные доселе руки, глаза, сердце. Почему же до пятидесяти лет он даже не допускал такой возможности? Все что угодно, только не унизительная, докучливая старость. Но вот внезапно его скрутила гипертоническая болезнь в острой форме, разладились почки, печень. Будучи опытным медиком, Яхимович всякий раз, заглядывая в зеркало, обнаруживал симптомы этих недомоганий. Хотя бы и сегодня.
Задребезжал телефон. В такую пору, до утреннего обхода? Удивленный Яхимович взял трубку, секретарша только буркнула, что звонят из милиции, и, прежде чем доктор успел что-либо сказать, соединила его. Зычный голос сообщил, что минуту назад на злосчастном четырнадцатом километре столкнулись две автомашины. Много жертв, скоро привезут тех, кто остался в живых.
И сразу же — как предостережение — прозвучала фамилия: Барыцкий.
Только этого мне не хватало! — с ужасом думает Яхимович.
