— Добрый день, пан Матейка, — поздоровался он. — Судя по всему, в парк вас не пустили.
— Ничего, пустяки. Простите, пан Шлайнер, как это произошло? Говорят: убийство. Но кто бы стал убивать беднягу Славека? Кто?! — У Войтеха Матейки дрожал голос.
— Да, убийство. Вне всякого сомнения, — ответил с участием поручик Шлайнер.
— Почему?
Поручик пожал плечами.
— Пан Шлайнер, я хотел бы... хотел бы увидеть его. Он ведь был моим другом...
— Сейчас нельзя, пан Матейка.
Матейка кивнул.
— До свидания, — сказал Шлайнер.
— Впрочем... Тогда я...
Матейка приподнял плечо, поправляя лямку этюдника, кивнул на прощание и пошел дальше.
— Завтра будет много посетителей! — кричал управляющий Калаб в телефонную трубку. — Это не шутки, товарищ, закрыть замок ни с того ни с сего. Что? Нельзя сказать, что «ни с того ни с сего»? Товарищ! Това... — Приступ кашля бросил его в кресло, слезы потекли по щекам на усы. — Что? Позовите мне начальника, пожалуйста, — прохрипел он. — Да? Чарда? Не знаю такого. Ага, товарищ Чарда из Мезиборжи. Но, товарищ!.. Да. Да... Понимаю.
Он медленно положил трубку. Взглянул на побледневшую жену, которая у окошечка ровняла катушки билетов.
— Можно прикрыть лавочку, — произнес он. — Никто не смеет ни войти в замок, ни выйти. До особого распоряжения. Мы окружены.
Может, надпоручик Чарда и впрямь планировал оцепить замок и парк, чтобы хоть сейчас оградить от посторонних место преступления. Тем не менее троица, которая отправилась на пруд, без труда выскользнула из замка. Они сбежали во внутренний двор, по крутой лестнице с затейливыми перилами спустились на главную аллею английского парка, которая привела их к воротам, где, опершись о столб и повернув к солнцу лицо, стоял прапорщик.
— Минуту! — воскликнул он и встрепенулся, увидев свое отражение в стеклах темных очков Лиды Муршовой. — Выходить нельзя! — Он стал застегивать рубашку. — И вообще: как вы сюда попали?
— Мы из замка, — ответила Лида Муршова с невинным видом (у доктора Медека в этот момент вспотела лысина). — И идем сюда, на пруд, купаться. Дальше мы не уйдем. А если нас будут искать, мы будем вон там. — Она показала на луг за прудом. — Отсюда прекрасно видно. Достаточно крикнуть, и мы вернемся.
Прапорщик поправил фуражку, тронул кобуру, выпрямился.
— Ну, — промямлил он, — ну... а кто вы такие?
Она ответила, добавив, кто чем занимается. О себе сообщила, что приехала помогать брату.
— Хорошо, — глубокомысленно изрек прапорщик. — Пожалуйста. Проходите. Может, вы вскоре понадобитесь следователю. Кстати, — добавил он, — лучше подождите там, пока я вас не позову. Парк вот-вот начнут прочесывать со служебными собаками.
Трава после ночного дождя была сырая и упругая. Они расстелили одеяла. Доктор Медек был не в восторге от жгучего солнца, потому что боялся солнечного удара. Рыхлый, белокожий, он, пожалуй, смахивал на привидение. Он бы охотно прикрыл голову носовым платком, но в присутствии Лиды Муршовой это казалось ему немыслимым. Эрих стал на краю берега, повернулся спиной к воде, помахал им и свалился в пруд. Лида достала из сумочки несколько тюбиков и баночек с кремами и принялась заботливо втирать крем в загорелую кожу.
— Вам надо больше бывать на солнце, — сказала Лида. — Это пошло бы вам на пользу, — в ее голосе прозвучали материнские нотки.
— Конечно. А разве один пойдешь? Я ведь все один да один. Вот если б вы... С вами я бы наверняка...
Она опустила ресницы.
У доктора Медека залилось краской и лицо, и вся голова.
— Вас не огорчила смерть бедняги Рамбоусека, паи доктор?
— Огорчила — не то слово. Прежде всего я считаю, что это большая потеря для культуры. Этот человек обладал завидным здоровьем и еще долгие годы мог бы работать. Обо мне говорили, что я езжу в Опольну ради Рамбоусека. Выдумываю тут для себя всякую работу, дела, якобы связанные с историей искусства, а сам изучаю Рамбоусека. И признаться, эти разговоры не досужий вымысел. Мы — я и коллега Воборжил, — собственно, создали Рамбоусека. Вопреки сопротивлению филистеров-профессионалов. Мы добились, чтоб его произведения экспонировались и на заграничных выставках. Наивное искусство — это не мода, коллега, — Медек оседлал своего любимого конька, а Лида Муршова тем временем продолжала сосредоточенно втирать крем, — это не просто направление. Это способ познания современного человека. Познания источников художественного творчества и сути человеческого «я». Понимаете?
— Разумеется, пан доктор.
— В этом искусстве вновь возрождается естественный взгляд человека на мир и...
— Вы пойдете в воду, пан доктор?
— Разумеется, коллега. Прямо сейчас?
Она вскочила и побежала к берегу.
С середины пруда ей махал Эрих. Лида постояла на берегу. Повязала на голову косынку. В воду она не прыгнула, а осторожно перешагнула топкое место и, приподняв голову, поплыла за братом.
Доктор Медек спустился с берега и осторожно ступил на илистое дно. Зайдя по колено в пруд, он принялся плескать на себя воду. Вид у него был весьма решительный, губы твердо сжаты.
