Современный нигилизм. Хроника полностью

Но вернемся к первоначальному вопросу: действительно ли мы в конце концов будем счастливы? Счастье невозможно получить, и в то же время невозможно жить без него. Как мы можем думать об этой двойственности, забыть о невозможности? Единственный способ – доказать, что одна из этих невозможностей окажется невозможной. Чтобы понять это, достаточно обратиться к нашему сознательному опыту. Лучше перестать воспринимать счастье – рискуя таким образом его уничтожить, – как результат наших мыслей или поведения, а пора уже признать, что оно присутствует – здесь и сейчас – как часть нашей жизни, как двигатель и мерило каждого нашего желания. Как однажды спросил себя Августин: если это правда, что все без исключения, даже опечаленные и разуверившиеся, хотят быть счастливыми, откуда они узнали само понятие «счастье», чтобы желать его? Если бы они уже не знали чего-то подобного, они не могли бы его искать. Но все мы умеем быть счастливыми, ощущаем gaudium – радость, удовольствие – всем нашим существом. Это наслаждение – черновой набросок, без которого мы бы даже не пытались быть счастливыми, не думали о будущем и не стремились бы к нему.

Значит, все предрешено? Вовсе нет, игра продолжается. Потому что на этом этапе возникает самый рискованный вопрос о счастье: есть хоть что-нибудь или кто-нибудь, кого мы можем так назвать? И не нужно бояться этой невозможности: если это верный ответ, то он может только вселить радость в сердце и подарить разуму новое дыхание. Августин с проницательностью человека, прошедшего через все ступени нигилизма, даже если в его времена не существовало такого понятия, определил его тремя простыми словами: «gaudium de veritate» – «наслаждение обладания истиной» («Исповедь», книга X, 23, 33).

Как ни странно, одна из наиболее характерных черт человека – это способность думать «ни о чем». И это не просто изощренная тема для философских изысканий, это опыт, который есть и будет у каждого: моменты восприятия пустоты, замешательства и боли, которым мы можем дать только одно объяснение – «это было ничто…», но это ничто бродит в нашем сознании. Эудженио Монтале точно уловил это и отразил в одном из своих великолепных стихотворений: «О чудо! / Цепляясь за пустоту, за мимолетный разлад, / С ужасом, с несостоятельностью Иуды» («Однажды утром, проникнув в воздух стекла»[50]). Это краткие мгновения, вспышки молний в складках бытия, на протяжении всей жизни сопровождающие наши мысли и повседневные занятия как некий «непрерывный гул». Я говорю не о конкретных психических состояниях, причиняющих человеку дискомфорт, а о повсеместно распространенном состоянии сознания, которое я бы назвал не патологией, но одним из самых загадочных и красноречивых проявлений нашей собственной «природы». Ничто – это шанс для реальности, которая всегда перед нами. Реальность окружает нас и раскрывается внутри нас, напоминая нам о том, кто мы и почему существуем.

В истории философской мысли ничто представляло собой «насущную» проблему для понимания – и для отрицания – бытия. Давайте поразмыслим, например, о «парменидовском» подходе, согласно которому ничто понимается только как небытие или как становление и переход вещей от бытия к небытию или наоборот: как противоположное или противоречащее тому, что «есть», о чем даже нельзя думать. Этот подход Эмануэле Северино[51] назвал безумием нигилистического Запада.

Начиная с Платона, наряду с вышеназванной позицией появились другие концепции, для которых ничто не выступало просто противоположностью бытия, но было тесно связано с последним, и это помогало объяснить отношения между тождественным и разным, множественность вещей и переход от возможности к действию (у Аристотеля). Но беспрецедентную перспективу этой концепции подарило иудейско-христианское сотворение из ничего (ex nihilo). Это новый взгляд на проблему, где конечные вещи мыслились как безвозмездный дар, потому что им не надо было прилагать никаких усилий для того, чтобы быть.