Современный нигилизм. Хроника полностью

Более того, ничто – это понятие, устремленное в прошлое и будущее, как понимали это многие философы ХХ века, когда размышляли о вещах, характерных для человеческого существования. Это означает, что люди – «открытые» существа, потому что они способны на свободу, или «обречены» на нее (как сказал бы Сартр). Поэтому мы трансцендентные существа, всегда открытые для возможностей, для того, чего еще нет или что отличается от привычного нашей природе. Ничто в этом случае означает «трансцендентность» и свободу человека. Но самое интересное, что это ничто находится в самой глубине нашего сознания и мы воспринимаем его так, как мы воспринимаем самих себя. Проще говоря, ничто не может открыть путь к осознанию бездонной беспричинности бытия, обусловленной только его собственной сокровенной благодатью; но ничто также может скрыть эту пропасть, чтобы заставить нас смириться с абсурдностью нашего существования и мира в целом. Не думая ни о чем, мы защищаем тайну бытия от воздействия наших представлений и действий, стремления свести бытие к сущности, находящейся в нашем распоряжении; или мы можем просто заключить, что все существующее не может иметь никакого другого значения, кроме ничто. Как утверждает Хайдеггер, человека можно рассматривать как «заместителя Ничто» (опять же из «Что такое метафизика?»), и благодаря этому он может стать «пастухом бытия», «брошенным бытием на сбережение своей истины» («Письмо о гуманизме»[54]). Но люди, способные разумно мыслить и быть свободными, как подчеркивал Сартр, обладают способностью отрицать бытие, и поэтому для человека быть свободным означает «порождать ничто» внутри себя и вокруг себя.

Примечательно, что для Хайдеггера и Сартра ничто не всегда представляется переживанием, связанным с чувством тоски и глубоким «обращением в небытие» (Nichtung, néantisation). Для Сартра страдания – неотъемлемый признак свободы человека, обреченного потерять свое собственное существо. Тоска Хайдеггера с точки зрения бытия – это место, где все вещи исчезают и теряют ориентацию, и ничто как «заколдованная тишина» не предлагает нам никакого глубочайшего понимания бытия, потому что оно отвергает нас.

Эти мнения призывают выйти за рамки простой философской теории и предложить новые возможности для собственного понимания жизни. И осознать, как интуиция или слово вызывают мысли о своем значении, как приходит нам на память нужный узел опыта, даже если мы вовсе не «последователи» и не сторонники философской доктрины тех, кто предлагает его нам.

Это кажется странным, но следует признать, что проблема нашего отношения к реальности так или иначе лежит именно в области небытия. А потом надо как-то вернуть себе это ничто, встретиться с ним, вывести из равновесия, спровоцировать, не торопясь уничтожить и тем самым «подарить» нигилизму. Но напротив, я хочу сказать, что, достигнув самых глубин небытия и осознав, что оно от нас требует, мы сможем внести свой вклад в преодоление современного нигилизма.

И один великий «нигилист» прекрасно понимал, о чем идет речь. Я говорю о Вирджинии Вульф и об одном из ее автобиографических произведений 1939 года, но опубликованном посмертно под названием «Моменты бытия» (Moments of Being); в нем мы можем почувствовать беспрецедентную и «позитивную» вибрацию проблемы небытия. В этом произведении одним из самых ясных и точных способов познания самого себя становится литературный опыт.

Наши дни, как пишет Вульф, состоят из «моментов бытия», но они «заключены [embedded] в моменты небытия, которых намного больше». Реальность – это «добро [goodness]», которое «окутано чем-то вроде безбрежной ваты»: мы могли бы назвать это ватой бессмысленности, отсутствия живого и зримого смысла для себя и для мира. Итак, «бо́льшую часть каждого дня мы проживаем вне сознания». Но Вульф настаивает: только благодаря «сильному и внезапному потрясению», «исключительным моментам», в которых что-то «произошло с такой жестокостью, что я никогда этого не забуду», в этой вате внезапно открывается разрыв «по причине, которой я не знаю», и все становится наконец прозрачным, проявляется как «реальное».

Эти моменты могут быть отмечены «отчаянием» или «удовольствием»: в первом случае преобладает чувство абсолютной беспомощности; во втором мы ощущаем, что происходящее можно «объяснить», представить как «откровение» или знак, но также и «символ [token] реальной вещи, стоящей за явлением». Так рождается «философия или, во всяком случае, идея, которая у меня всегда была: что за ватой скрывается узор [a pattern]; что мы – то есть все люди – снова становимся частью замысла, что весь мир – это произведение искусства; что мы часть этого произведения искусства». В такие моменты, заключает Вульф, «поэзия сбывается» и «перо оставляет свой след». В самом деле, «я продолжаю верить, что именно эта способность переживать потрясения и делает меня писателем».