Современный нигилизм. Хроника полностью

Что происходит, когда мы смотрим на окружающий нас мир? Такой перцептивный акт, как зрение, всегда рассматривался философами как один из моментов, в которые разыгрывается наша партия существования. Конечно, зрение не дает нам всего: сколько раз мы можем смотреть, и не видеть, и сколько раз мы видим только часть целого, ограниченные узостью, иллюзорностью или ошибочностью нашей точки зрения? И тем не менее факт остается фактом: начиная с греческой философии, зрение считалось прототипом понимания реальности. Как отмечает Августин в своей «Исповеди», умение видеть используется и для обозначения других чувств, при помощи которых мы познаем мир. И поэтому мы никогда не скажем: «Послушай, как он сияет», «Понюхай, как он сверкает», «Попробуй, как он мерцает» или «Потрогай, как он светится». Вместо этого мы скажем: «Смотри, как он блестит», «Смотри, как звучит», «Смотри, как пахнет», «Смотри, каков он на вкус» или «Смотри, какой он шершавый на ощупь».

Зрение обращено не только на окружающий нас мир, но также и на то, что находится внутри нас. Внутреннее зрение хранит в памяти то, что мы видели во внешнем мире, а значит, таким образом мы приобщили эту часть мира к себе, мы можем видеть реальность непосредственно в себе, как и собственное естество. Именно потому «видение» бросает вызов современному нигилизму, и многое зависит от ответа на вопрос: что мы видим, когда смотрим на себя и на окружающий мир? Так нигилизм теряет свою идеологическую ценность и сам становится актом восприятия.

И чтобы доказать это, я с удовольствием начну с Итало Кальвино, который безошибочно уловил тайную тенденцию нигилизма нашего времени, зафиксировал ее в глубочайшем когнитивном регистре. В одной из своих знаменитых «Американских лекций» (1988), посвященной проблеме «зрения», Кальвино предложил такое увлекательное и загадочное определение:

Почему автор говорит о наглядности как о ценности, которую нужно сохранить? Это не просто вопрос защиты литературного гуманистического наследия и шанса культуры на выживание, хотя для Кальвино литература является метафорой и высшим способом выражения осознанности мира, в котором мы живем. Здесь вопрос более сложный, он касается способности видеть «с закрытыми глазами», то есть формировать образы во внутреннем мире – не как часть какой-то случайно возникшей фантастической Вселенной, а как знаковые структуры нашего разума. Внутренние образы – то есть способность видеть картинки мысленным взором – являются частью фундаментальной языковой структуры человеческого мышления как такового. Мне кажется, что Кальвино говорит не только о литературной мысли; скорее, он помогает нам взглянуть на то, что мы могли бы назвать литературной или визуальной формой мысли. Эта форма, по мнению великого писателя, складывается из нескольких элементов: «Непосредственное наблюдение за реальным миром, фантазмическое и сновидческое преображение, образный мир, передаваемый культурой на различных ее уровнях, и процесс абстракции, конденсации и интернализации чувственного опыта, имеющий решающее значение как в визуализации, так и в вербализации мышления».

По мнению Кальвино, именно в этой неразрывной связи между образами и словами заключается глубокий кризис «смысла», который отличает нашу эпоху. И в этом осознании кризиса современной культуры кроется ключ к лучшему пониманию его «наглядности».