Но что, если вся эта противоречивость, воображение и даже иллюзии были способом увидеть мир с открытыми глазами? Мы познаем его зрением, но наше видение – не просто автоматический «канал обмена» данными, не случайность, а, скорее, важный способ, при помощи которого оно дается нам во плоти. Видение и дарение мира – это две стороны одного явления. Видимость – это именно тот феномен, в котором взаимодействуют внешний мир и зрение, в котором присутствие реальности становится зримым и наше видение позволяет миру быть тем, что он есть на самом деле, стать самим собой. Невозможный мир становится возможным только тогда, когда мы на него смотрим.
<p>16. Утрата себя, возвращение себя</p>Натан Цукерман, незабвенный главный герой и альтер эго некоторых романов великого американского писателя Филипа Рота, который чаще, чем кто-либо другой, пытался понять, что такое личность, как-то сказал о себе:
«Все, что я могу тебе сказать относительно моей персоны, это то, что у меня нет своего „Я“ [I have no self] и я не желаю или же не в состоянии сотворить насилие над своей личностью, превратив себя в ходячий анекдот [the joke of a self]. Безусловно, мне уже приходила в голову мысль, что я – ходячий анекдот [as a joke of my self]. Но вместо этого у меня имеется в запасе несколько вариантов перевоплощений, и они касаются не только меня самого. Есть актерская труппа, которую я мысленно отобрал, – постоянная группа артистов, к которой я могу обратиться, когда мне понадобится очередное „Я“, – и черпать эти варианты я буду из постоянно эволюционирующего запаса пьес и ролей, которые и составляют мой репертуар. Но опять-таки, у меня отсутствует цельное „Я“, независимое от жульничества и надувательства, а также искусственных попыток его обретения. Да я бы и не хотел обретать свое „Я“. Я есмь театр и не являюсь ничем иным, кроме театра» («Другая жизнь», 1986)[68].
Эти несколько строк стоят больше, чем многие речи о кризисе субъективности в современном мире, и показывают нечто вроде прототипа нигилистской самости, которая присутствует во всех людях этой эпохи независимо от их идеологических представлений, культурных убеждений и моральных (или аморальных) норм. Такое определение «Я», несмотря на все заявления о его распаде, остается важнейшей проблемой. Со стороны многих мыслителей просто и незатратно объявить исчезновение «Я» его собственной реальностью, несводимой к физиологии, инстинктивным механизмам и фантасмагорической игре его собственных самоинтерпретаций. Это очень просто, потому что дарит нам иллюзию, что таким образом мы избавились от проблемы «Я». Напротив, именно в качестве проблемы «Я» становится интересным и необходимым. А те, кто это отрицает, на самом деле всем существом воплощают свою «субъективность» (пусть даже в режиме саморазрушения), толком не примиряясь с этим.
Следуя описанию Рота, нельзя не отметить, что подобное дистанцирование от себя и последующее возвращение к себе может проделать только сильная личность. Сегодня сомнение и самодеконструкция не являются доказательством самости (и Рот это очень хорошо знает). Но когда «Я» пытается осознать само себя, то кажется, что оно теряет при этом способность уживаться с самим собой. Оно не может поддерживать собственное существование, идентифицировать себя как нечто, берущее начало в себе же, или как некую личность, тождественную себе, – как me ipsum (я сам). И в то же время «Я» не может выдерживать свое присутствие, не может смириться с собственной структурированной индивидуальностью, которая при этом не является вечно раздробленной и вечно текучей. Оно не принимает то, что оно есть нечто большее, чем собственные представления о себе. По какому праву я могу приписать себе реальность, которую не в состоянии создать и затем обеспечивать ее стабильность?
