<p>К началу занятий англосаксонским языком</p>Спустя пятьдесят поколений(пропастей, отведенных временем человеку)на берегу далекой большой реки,неизвестной драконам викингов,я воскрешаю шершавые, неподатливые слова,которые (некогда ртом, а сегодня — прахом)складывал во времена Мерсии или Нортумбрии[91],прежде чем стать Хейзлемом[92] или Борхесом.В субботу мы прочитали, что Юлий Цезарьпервым из ромбуржцев[93] прибыл подмять Британию;значит, и гроздья еще не созреют, как я услышутого соловья из загадки[94]и плач двенадцати воинов[95] над погребенным вождем.Версиями позднейших английских или немецкихслов, знаками знаков мне кажутся эти слова,а ведь в каждом из них был образ,и человек призывал их во славу меча и моря;завтра они возвратятся к жизнии fyr будет означать не fire[96], а уделприрученного и многоликого бога,чей вид повергает нас в первобытный трепет.Благословен лабиринтбесконечных причин и следствий,что на пути к тому зеркалу,где никого не увижу или увижу другого,мне даровал созерцатьзарю языка.<p>Лука, XXIII</p>Еврей, язычник, просто человек,Лицо сокрыто в пелене времен,И буквы имени его навекРассыпались среди других имен,О милосердии, о состраданьиЗнал то, что тать из Иудеи мог,Висящий на кресте. Что было ране,Нам не извлечь. Исполнив свой урокПоследний – он распятым умирал,И посреди насмешек и глумленьяУслышал: тот, что близ него страдал,Был Бог, и вот, в порыве исступленьяЕму взмолился – помяни меняТы в Царствии Твоем, и грозный гласТого вершащего все судьбы ДняБандиту посулил сей день, сей час,Мол, внидет в Рай. Не изрекли ни словаДо смерти, но история для насОб этой казни сберегла рассказИ о Страстях Спасителя живого.Но как, друзья, наивна и простаХристова друга вера, невзначайПопавшего по первой просьбе в РайОт низости позорного креста!И не такая ль вера вовлеклаЕго во все кровавые дела?<p>Адроге</p>
