- Охотники проявились за эти дни. Они составляют доброхотные отряды, следят за врагом и бросаются кучей и в одиночку в самые опасные места. Их немало теперь - Сеславин, князь Кудашев, и о них много говорят.
- Что же о них говорят?
- Не только офицеры, мужики с дрекольем идут на злодеев, стерегут их, поднимают на вилы, топят в колодцах и прудах. Прошка Зернин под Вязьмой, сотский Ключкин... а старостиха Василиса в Сычевках? Чем не героиня? Сущая, можно сказать, Марфа Посадница, а по храбрости - амазонка или даже, по своему подвигу, библейская Юдифь...
- Какой подвиг? - с жадным любопытством спросила Аврора, кутая в мантилью дрожавшие от волнения плечи.
- А как же-с. Эта старостиха собрала сычевских мужиков, с косами, топорами и с чем попало, села верхом на лошадь и во главе их пошла...
- Баба-то? - не стерпев, отозвалась от двери Ефимовна. - И охота тебе, отец дьякон, молоть такое несуразное.
- Право слово, бабушка, вот те Христос.
- Куда же она пошла? - спросила Аврора.
- На французов... наскочила на них врасплох, убила косою по голове их офицера, а мужики уложили с десяток солдат, и вся их партия была разбита и бежала. Потом, слышно, Василиса пошла лесом к их лагерю.
- Боже, господи! - воскликнула, крестясь, Ефимовна. - И страха на них нет! Зачем же к лагерю-то?.. Ведь там, чай, их стража, часовые, туда не проберешься.
- Везде, бабушка, коли захочешь, пройдешь.
- Да зачем же так-то прямо, на смерть?
- Сказывают, видела сон в нощи и решила, подкравшись из-за дерева, убить какого-нибудь важного генерала, не то и повыше. И как не идти? злодеи насильничают над всеми; у помещика Волкова, под Смоленском, двух красавиц дочек силою увезли. Я сам недоумеваю, ох, не идти ли в охотники?
Рассказ дьякона о партизанах поразил Аврору. Она молча соображала то, что он ей говорил. Савва стал прощаться.
- Так постарайтесь же, отец дьякон, - оказала Аврора, - что ни потребуют, давайте, лишь бы завтра, с утра, я могла уехать.
Дьякон ушел. Утром Аврора написала несколько писем и вынула с груди ладанку, в которой был вложен пук крупных ассигнаций. То был подарок, полученный ею на расставании от дяди. Она отложила и подала Ефимовне одну из ассигнаций.
- Вот, няня, - сказала она, - пока я схожу здесь по делам, ты все уложи и приготовься.
- Да зачем же мне деньги-то? - удивилась Арина.
- Сама же ты говорила, что мелких нету: разменяй, понадобятся; купи провизию нам и для кучера дяди, также овса лошадям. Возвращусь, сейчас уедем.
Едва Ефимовна ушла, Аврора упала на колени перед образом, помолилась, приоделась и, позвав трактирного слугу, послала его к подполковнику Сеславину - спросить его, не навестит ли он, по нужному делу, постоялицу, девицу Крамалину? К ней, через четверть часа, охорашиваясь, вошел невысокий, черноволосый и курчавый партизан Сеславин. Когда Ефимовна с узлом провизии, запыхавшись, возвратилась в трактир, ее встретил смущенный Савва.
- Я добыл, матушка, крытую кибитку и добрых коней, - сказал он, но нашей барышни, о господи, и след простыл.
- Где же она? - спросила, всплеснув руками, Ефимовна.
- Оставила вот эти письма родным, а сама укатила с гусарами.
Арина остолбенела. Она не помня себя бросилась в комнату Авроры. Комната была пуста.
XXXVII
В начале октября, незадолго до битвы под Тарутином, главные русские силы, при которых находился Кутузов, стояли в окрестностях села Леташевки. С утра шел мелкий, непрерывный дождь. По небу неслись клочковатые, мутно-серые облака. К вечеру дождь, разогнанный налетевшим ветром, на некоторое время прекратился. Грязь по улицам Леташевки стояла невылазная. Квартира светлейшего находилась вблизи Тарутина, на окраине села Леташевки, у церкви, в более чистой и поместительной избе священника. Начальник главного штаба, генерал Ермолов, с адъютантами квартировал на другом конце деревни, в служительской избе брошенной помещичьей мызы. Был одиннадцатый час ночи. Ермолов, кончив обычный вечерний доклад светлейшему, возвратился домой пешком, чуть не по колени увязая в жидкой и скользкой грязи, сопровождаемый вестовым, который нес перед ним фонарь. В непроглядной тьме от надвигавшегося света фонаря направо и налево по улице выделялись то полусломанные плетни и сарайчики дворов, то почернелые от дождя соломенные крыши изб, с которых еще струилась вода. Сердитый, в намокшей шинели и в сплюснутой фуражке, едва прикрывавшей копну отросших за войну кудрявых и взъерошенных волос, Алексей Петрович Ермолов сильным взмахом ноги ступил на мокрое крыльцо и оттуда в сени своей избы. У дверей перед ним, в темноте, посторонился ожидавший его адъютант, бывший с кем-то другим, как бы посторонним.
- Кто это еще с вами? - недовольно спросил Ермолов, войдя в освещенную комнату, куда денщик уже вносил приготовленный для генерала ужин.
- Не говорит своего имени; в простом мещанском наряде, но, по-видимому, светский и образованный человек.
- Что же ему?
- Имеет весьма спешное и важное дело к светлейшему.
- Как? к князю? и в эту пору? - изумился Ермолов, сердито вытряхивая об пол мокрую фуражку.
