<p>Александр Афанасьев</p><p>СОЖЖЕННЫЕ МОСТЫ</p>Вам, может быть, одна из падающих звезд,Может быть, для вас, прочь от этих слез,От жизни над землей принесет наш поцелуй домой.И, может, на крови вырастет тот дом,Чистый для любви… Может быть, потомНаших падших душ не коснется больше зло.Мне страшно никогда так не будет уже,Я — раненое сердце на рваной душе.Изломанная жизнь — бесполезный сюжет.Я так хочу забыть свою смерть в парандже.Лишь солнце да песок жгут нам сапоги,За короткий срок мы смогли найтиТысячи дорог, сложенных с могил, нам с них не сойти.И, может быть, кому не дадим своей руки,Может, потому, что у нас внутриВсе осколки льда не растопит ни одна звезда.Мне страшно никогда так не будет уже,Я — раненое сердце на рваной душе.Изломанная жизнь — бесполезный сюжет.Я так хочу забыть свою смерть в парандже.ЗвездаКукрыниксыКакое общение может быть у праведности с беззаконием?
И что может быть общего у света с тьмой?
Это из Библии. Книги книг. Но есть и другая, новомодная поговорка. «Да, он сукин сын, но он наш сукин сын». Такова современная политика.
А ведь Господь есть. Господь все видит. И карает. Каждый получает по делам его.
В пятидесятые годы Персия окончательно потеряла свою самостоятельность, шахиншах Персии стал вассалом русского царя. Долгие годы страна развивалась под русским вассалитетом — и, занятые своими Восточными территориями, мы не обращали на Персию никакого внимания. Да, наша разведка достоверно знала о творящихся беззакониях, о возведенном в ранг государственной политики насилии над подданными — но закрывала на это глаза, исходя из принципа «все-таки он наш сукин сын».
Первый звонок прозвенел во время событий в Бейруте — большое количество боевиков было заброшено в город с территории Персии. Тогда еще можно было что-то исправить — но снова не придали значения, не погасили пожар, пока он тлел малыми угольками.
Потом стало слишком поздно…
30 мая 2002 года
Борт самолета Собственной, ЕИВ авиаэскадрильи
Воздушное пространство над Персией
Лена появилась как раз кстати — едва я начал вспоминать. Два искрящихся хрусталем бокала на серебряном подносе…
— Мы только что пересекли границу, господин контр-адмирал. По традиции, пересекая границу, нужно отметить это шампанским.
Два бокала — весьма деликатный намек…
— Я подумала, что русский офицер не станет пить в одиночестве… — сказала она, словно читая мои мысли.
Эх, Лена, Лена… Еще как станет, дай только волю. Жизнь — она не мексиканская мыльная опера. Жизнь — это жизнь…
— Конечно, не станет. Присаживайтесь…
Кресла в самолете были обтянуты белой, специально выделанной кожей. Белая кожа и черное африканское дерево, гладкое настолько, что похоже на пластик. Не знаю, чей это самолет, — но в ссылку меня отправляли с почетом, это точно…
