— Что вы делали в Захедане? — наконец спросил жандарм — это закрытая для иностранцев зона, сюда нельзя.
— Сударь, как видите я есть тот, за кого себя выдаю и мои документы неопровержимо свидетельствуют об этом. Если вы сделаете милость и освободите мои изрядно затекшие руки, я с удовольствием отвечу на все ваши вопросы.
Окончательно решив, что человек столь изысканно и витиевато выражающийся не может быть никем иным, кроме как дворянином, жандарм сделал мне знак встать — в фургоне была высокая крыша, тут можно было стоять в полный рост, и еще место оставалось — и отомкнул наручники. Руки мои и впрямь изрядно затекли от них, потому как местные жандармы надевали наручники со всем усердием. Чтобы в кожу впивалось.
— Премного благодарен — я начал растирать кисти, чтобы быстрее восстановить ток крови а то уже пальцы неметь стали.
— Что вы делали в Захедане? — с упорством японской куклы-неваляшки с голосовой платой внутри повторил жандарм.
— Сударь, мое имя Александр Воронцов, я посланник при дворе Его Светлейшества от Российской Империи, и личный друг Его Светлейшества. Я не намерен давать вам какой либо отчет в своих действиях, потому как обладаю дипломатической неприкосновенностью.
Жандарм скривился.
— Вы хотите сказать…
— Я ничего не хочу сказать, кроме того что уже сказал. Потрудитесь вернуть мне мои документы и вещи.
Не пережимаю? А черт его знает…
Не пережал — жандарм сменил тон, с повелительно-хамского на несколько другой.
— Сударь, прошу простить за причиненные неудобства — но мы расследуем убийство. Мои люди каким-либо образом нарушили закон в отношении вас?
— Не думаю. Я плохо знаю ваши законы.
— Сударь, для нас важна каждая мелочь, и мы просим рассказать о том, что Вы видели сегодня…
Я примерно прикинул — возможно, какую-то помощь и стоит оказать, в конце концов люди делают свое дело. Да и в ответ пару вопросов задать можно.
— Их было двое, оба — на мотоцикле. Стрелял второй, тот что сидел на месте пассажира из автоматического оружия.
Жандарм кивнул.
— Вы точно видели, что стрелял второй?
— Да, точно.
Сказал — и подумал, что сказал зря. Возможно — этому жандарму было бы выгодно представить дело так, будто стрелял первый, и он же погиб. Потому что если так — второго не нужно искать, а дело можно сразу закрыть. Дурак!
— Хотя…
— Да сударь? — насторожился жандарм.
— Я испугался. Понимаете, люди заметались… настоящий бардак, да еще и стрельба, а я просто испугался упал.
— Упали, сударь?
По глазам я пытался понять, то ли это, что от меня хотят услышать и понял — именно то. Полиция везде увы, одинакова.
— Да, упал.
— То есть вы не до конца уверены в предыдущих показаниях.
— Да… наверное да.
— То есть вы не видели, кто стрелял?
— Видел… стреляли с мотоцикла.
— А сколько там людей было?
— Не уверен. Возможно один, возможно — двое.
Жандарм едва заметно улыбнулся — одними губами.
— Вероятно, все так и было. А что произошло потом?
— Не знаю. Кто-то выстрелил… возможно полицейский, я испугался выстрелов и упал. Возможно, это был полицейский.
А вот теперь жандарм улыбнулся уже искренне, и по этой улыбке я еще кое-что понял про персидское государство.
Государства диктаторского типа делятся на два типа. Заметьте, что в перечень этих государств я не включаю монархии, потому что монархи приходят к власти законным путем, и в своих действиях руководствуются чувством долга перед государством, перед своими детьми, одному из которых в конечном итоге придется принять власть, и перед подданными, потому что любой хороший, просвещенный монарх понимает: польза его подданных — это польза и государства в целом. Диктатор в отличие от монарха приходит к власти незаконным путем, легитимным представителем народа он не является (и понимает это), и в отправлении функций власти опирается прежде всего на систематическое насилие. Он понимает, что свой пост сыну он не передаст — потому что где свершился один военный переворот, там ничего не мешает свершиться и другому военному перевороту — и по той же самой причине в постели вряд ли умрет. На своем посту он спешно и жадно грабит казну и своих подданных, рассчитывая скрыться, выехать из страны до того, как другой честолюбивый военный или народ в целом скинет его, и последним что он увидит в этой жизни — будут дула винтовок расстрельного взвода.
