Сначала нужно было пойти по коридору, в котором царила совершенная тьма. Но Андрею недолго пришлось двигаться, не видя ничего вокруг: вскоре он заметил впереди слабый свет, распространявшийся из одного из ответвлений коридора. Ступив туда, он примерно через минуту дошел до небольшой, уже достаточно насыщенной светом круглой комнаты с белыми металлическими стенами. В ней находился лифт. Мигающими на двери разноцветными символами он спросил Андрея, верно ли то, что он хочет наверх. Андрей подтвердил, нажав подходящую кнопку. Всего несколько секунд в лифте – и он наконец впервые за очень много лет оказался на открытом пространстве. Андрей был рад свежему воздуху и солнечному свету, но, давно от них отвыкнув, сразу же испытал ряд болезненных ощущений. В первую очередь, головокружение и жар. Скоро телесный дискомфорт смягчился, вместе с тем Андрей не почувствовал прилива сил, словно из-за многолетнего упорства оставаться на одном месте он вообще изжил в себе способность различать смену уровня физической энергии организма. С другой стороны, сейчас, ради первого поверхностного знакомства с новым миром, ему и не нужно было прикладывать много усилий.
Он стоял на платформе, которая сильно возвышалась над всеми окружающими строениями. С ее края открывался обширный вид на округу. И, когда только Андрей посмотрел вниз, встав у парапета, им резко овладел острый, волнительный трепет. Его старые глаза не могли врать ему. Сложный многоярусный индустриальный ландшафт там, внизу, со всеми его цехами, транспортными системами, вышками, кранами и техническими коммуникациями безупречно повторял одну из картин, которую он написал во времена работы на Макса. Андрей в мельчайших подробностях помнил то свое полотно и, глядя теперь вниз, не мог найти ни одного принципиального отличия реальности от изображения, оставленного им много лет назад на холсте. Территория перед его глазами намного превосходила по своему размеру когда‑то написанный им завод. Но изобретателей нового мира отнюдь не смутило такое ограничение, и они просто предусмотрели возведение множества копий предприятия с его картины, беспросветно заняв ими гигантское пространство.
Он был потрясен. Создавая то полотно, он, безусловно, руководствовался здравым смыслом постройки больших промышленных объектов, но в отсутствие профессиональных компетенций вынужден был изобретать логические правила на основе разных обрывков имевшихся у него общих знаний. Между производственными объектами должно быть развитое транспортное сообщение, у цехов должны быть большие окна для эффективного освещения внутреннего пространства – такого уровня рассуждения ветвились в голове Андрея во время работы над картиной. Он уделял много внимания мелочам: прорисовывал все вплоть до крышной кровли, шпал и рельсов, крановых платформ. Позволил себе немного творческой свободы при подборе цветов. В реальной жизни гамма оказалась несколько более строгой. Однако относительно всего остального он не видел ни единого отклонения от своей работы. При этом все функционировало: сквозь окна цехов можно было разглядеть движение роботов, от объекта к объекту перемещались изделия разной степени готовности в виде исполинских машин, отовсюду раздавались мерные заводские шумы.
Увидев, что часть усилий, совершенных им в течение жизни, наверняка получила вещественное воплощение – и какое размашистое воплощение! – Андрей почувствовал, как окончательно прошла его внутренняя агония, тихо тлевшая на протяжении многих лет. Легкая, спокойная, немного самодовольная улыбка коснулась его лица. Он все меньше ощущал себя так, что его жизнь сосредоточена в конкретном физическом теле. Все условные точки, откуда органы его чувств постигали течение окружающей действительности, постепенно начали утрачивать строгую ориентацию друг относительно друга, как в пространстве, так и во времени. Миры внешний и внутренний, смешиваясь, стали разворачиваться в фантасмагорию, недоступную для описания ни в ключе логики, ни в ключе абсурда. А потом фантасмагория резко растаяла вместе с приходом чувства полного освобождения от груза смутных знаний. И для Андрея началось его ничем не знаменующееся, ничем не обремененное. Абсолютное. Ничто.
