Дрожащей рукой Федя нащупал стул и сел на него, не глядя. Владимир Семёнович повернулся к сыну. Оба молчали. Федя, ножом взгляда полосовал старый бежевый линолеум, равнодушно гниющий в жёлтых пятнах лампы, а в голове его всё ещё звучала мелодия. Федя вытолкал из глубины своей иссушенной глотки, нерешительный комок вопросов:
– И что теперь? Какие прогнозы? Ты только что оттуда?
– Да. – прохрипел Владимир Семёнович, тоже погруженный в тревожные мысли. – Вероятность летального исхода в его состоянии – 90%.
Хладнокровность отца поразила Федю. Словно вор выскочила она из-за угла в тёмном переулке совести, угрожая расправой. «Почему он говорит о Роме, как о чужом?» возмущённо подумал Федя.
– Вероятность? Почему ты так говоришь? Скажи нормально, он выживет или нет?! – закричал Федя.
Владимир Семенович сурово, но растерянно взглянул на сына, пытаясь понять, что он сказал не так:
– Не знаю! Я сделал все, что мог. Теперь, дело за ним.
– Я могу его увидеть? – грубо спросил Барсуков, вскочив со стула в готовности бежать к брату.
Владимир Семёнович хотел было что-то сказать, но слова застряли в его горле, и он просто кивнул головой. Федя, как ураган выскочил в дверь, уронив стул, на котором сидел. Владимир Барсучков в задумчивости потёр шершавый небритый подбородок и выкинул взгляд в окно. Федя ошибочно подумал, что отец остался равнодушным. Владимир Семёнович изо всех сил старался держать себя в руках, а в голове его, тем временем, грызлись между собой разношёрстные мысли, одна страшнее другой.
Федя, спотыкаясь и распихивая в стороны встречающихся на пути людей, бежал по коридору. От волнения он на секунду забыл где находится реанимация и заблудился в уже опустевшем коридоре. Желтый тусклый свет лился с потолка на старые стены и пол, вызывая у Феди чувство тошноты и безнадежности. Собравшись с мыслями, Федя всё же нашёл правильное направление и снова побежал. У входа в реанимацию его за руку поймала крупная медсестра. Федя с яростью глянул на нее и заметил лишь неуместно-красную помаду и всклокоченный улей волос, через который просвечивала лампа.
– Тише, тише! – шикнула она, отбросив с блестящих глаз покрывало голубых век, из которых палками торчали ресницы. – Успокойся. Здесь нельзя так бегать. – нравоучительно и неторопливо высказалась она.
– Пустите. Мне нужно к брату. Я Барсучков. Мне Рома Барсучков нужен! – неуклюжим взглядом Федя истыкал мясистые телеса широкоплечей докторши, чуть не плача от злости и отчаяния.
Красной клешнёй руки она вцепилась ему в плечо и говорила, как актриса, с наигранной заботой о сохранении порядка.
– Я знаю, кто ты. – прохлопала она губами-помидоринами. – Здесь больница, а не эстафета.
«Вот дура!» думал Федя и пытался заглянуть её за плечо. Через щель между её спиной и подмышкой Барсучков увидел брата и заметался, как тряпка не ветру, пытаясь освободиться. Но женщина была на удивление сильна. Вдруг за спиной Феди показался заведующий хирургическим отделением и кивнул головой медсестре. Крупная женщина недовольно вздохнула, отодвинулась от входа и пропустила Федю. Тот мигом подлетел к брату и, вцепившись в холодные железные перила кровати, стал его рассматривать. Владимир Семёнович тихо подошёл и остановился рядом. Рома лежал с капельницей и трубкой во рту, прилепленной к его щеке пластырем. Жёлто-синим пятном своего тела, юноша подчёркивал красоту белоснежных больничных простыней. Голова Ромы была перевязана бинтом, левая рука замотана в гипс. Вокруг него нагроможденно стояли аппараты. Федя, немного разбирающийся в этих штуках, беглым взглядом окинул пищащие экраны, но от волнения всё равно ничего не понял. Он впервые видел брата таким беспомощным и жалким. На первый взгляд ему даже показалось, что это не Рома, что отец все напутал, как бы ни глупа была эта мысль. Федя не мог узнать брата, и только по маленькому шраму на переносице и маленькой родинке на щеке, согласился признать его.
– Он даже не дышит сам? Всё так серьёзно? – сказал Федя отвоёванным у страха голосом.
– Он в коме.
– А болевая терапия?! Кома? Так быстро?
– Болевая терапия, к сожалению, ему не помогла бы. – лицо Владимира Семёновича исказилось напряжением.
«Еще бы» подумал Федя и покосился на отца, как на врага «Все благодаря тебе».
Федя отвернулся. Мелкие и острые мысли пёстрой мозаикой рассыпались в его голове.
– А как же мама? Она знает?! – вновь с надеждой взгляну на отца Федя. – Ты ей не сказал?
Владимир Семёнович спокойный, как скала, опустил взгляд в пол.
– Значит не знает?! Когда ты ей скажешь?
– Она знает, уже едет. – ответил Владимир Семенович, ежесекундно вздыхая.
– Я не понимаю, как Рома вообще оказался в том поезде? – уже спокойным голосом спросил Федя.
– Какая теперь разница?
– Куда он ехал? Или откуда? – словно не слыша отца продолжал Федя, – Он ничего не говорил. Рома бы сказал…
Федя бросил на отца негодующий взгляд, но тот ничего не заметил и уже выходил из палаты.
