Намерения подходящих были предельно ясны — от них волной исходила угроза и примитивно-простые мысли. Правый, повыше ростом, тупо рассчитывал, куда Трофимов может побежать. Левый, легкий и вертлявый, разочарованно думал, что с этого, судя по одежде, много не возьмешь. Потом правый задумался, пускать ли в ход нож. Однозначного ответа у него не было, но Трофимов знал — пустит. Он знал также, что они скажут и как себя поведут, поэтому дожидаться не стал. Он просто подумал, или пожелал, или как-то развернулся на всю улицу, — Трофимов так и не понял, что же он сделал. Все взвихрилось, встопорщилось, потеряло четкость очертаний. Через секунду мир восстановился в формах и объемах, но уже без этих двоих. Трофимов растерянно оглянулся, поглядел по сторонам — пусто. Тогда он глянул наверх и увидел одного, того, что повыше. Прямо над Трофимовым стоял столб уличного освещения. Он плавно сужался к верху и изгибался в сторону дороги, так что сама лампа, светящаяся ярко-оранжевым светом, висела не над тротуаром, а над проезжей частью. Вот там-то, в метре от нее, на самом изгибе столба и сидел владелец ножа. Трофимову было ясно видно, что он сидел, отчаянно охватив тонкую опору руками и ногами, переполненный ужасом. Мысли его состояли из одного неудобопроизносимого глагола и вскриков “Ой, мама!” при каждом порыве ветра. Второй нашелся в таком же положении на соседнем столбе.
“А что дальше?” — подумал Трофимов, но все решилось за него. Пролетел особо сильный порыв ветра, второй пошевелился, на секунду отклонил центр тяжести от опоры и мгновенно перевернулся. Ошеломленный, он разжал руки и ноги. Ночь пронзил отчаянный вопль. Трофимов вовсе не хотел их убивать, а только попугать. Но тот десяток метров, который отделял его от второго столба, нельзя было преодолеть за время полета вертлявого. Можно было только захотеть, чтобы он не упал. Трофимов захотел, и вертлявый не упал. Что-то подхватило его у самой земли, тряхнуло, так что на всю улицу лязгнули его зубы. Вертлявый быстро сориентировался, вскочил на ноги и с отчаянным: “А-а-а-а!” — бросился бежать. От этого вопля со столба полетел и другой. Трофимов хладнокровно предоставил его ускорению свободного падения и поймал только у самой земли. Другой удирал молча, но не менее стремительно.
Когда топот и крики затихли, Трофимов сел на бровку тротуара и задумался. То, что его возможности превосходят все мыслимое, он знал и до этого. Но теперь они еще расширились, они стали появляться не неожиданно, не сами по себе, а по вызову. Возможно, они — не предел, возможно, ему доступно и что-то еще. Оказавшаяся в своей стихии логическая часть мозга работала вовсю. Отсюда вопрос — природа этих способностей? Ответ — непостижима.
Трофимов по мере сил следил за наукой. Он мог не знать и не знал частностей, деталей, но здесь затрагивались основы, причем не только наук, но всего человеческого мироздания. Хорошо. Но цель? Для какой цели он может использовать эти способности? Тысячи пассажиров Аэрофлота не знают, как устроен самолет, но ведь летают? Один другого перегоняя, замелькали в его голове планы. Все смешалось: нерукотворные реки в пустыне и мусорные баки во дворах, дождь в период уборки урожая и бородавки на носу директора школы, очередной военный конфликт в районе Африканского рога, выбросы Норильского комбината в атмосферу, растущая в городах преступность и некрасивая, пустая “Доска Почета” напротив того места, где он сидел. Калейдоскоп… воробьи вперемешку со слонами….. И только тогда, когда на холодном асфальте ему представилась Катя, перенесенная прямо с постели, Трофимов опомнился.
Точнее, пришло Знание, еще не все, это он чувствовал, но самое необходимое. Оно не составляла цельной картины, не увязываясь в логическую систему, но давало опору и какое-то направление поиска. Знание было изначальным, Трофимов словно бы вспоминал. Например то, что Силы ему не даны, а вернулись… Откуда вернулись? Когда они были раньше? — не унимался голос логики. Или… Возможно ли противодействие (“Чье противодействие?”) и не будет ли оно сильнее действия? И, наконец, появилась мысль, что силы его поистине глобальны.
